ВОЙНА ВОЙНОЙ, А СПРАВКИ ПО РАСПИСАНИЮ :: IMHOclub

Литературный кружок

Сегодня

Товарищ Кац

ВОЙНА ВОЙНОЙ, А СПРАВКИ ПО РАСПИСАНИЮ

Участники дискуссии:

3

3
Последняя реплика:

1 час назад

Сергей Леонидов, Юрий Васильевич Мартинович, Андрей Батурин

— …и вот я тебе объясняю, Сёма: чтобы мне оформили доплату к пенсии, нужна справка. За справкой посылают в Битуах Леуми. Прихожу — а там говорят: сперва принесите бумагу из купат холим. Иду в купат холим — а там: это не к нам, это в Битуах Леуми. Нет, ты понял?! Круг. Идеальный круг!

Я набираю Сёму, когда меня доводят до белого каления. Он в Риге, у него давление, у него тишина за окном — а я тут ору в трубку, будто он и есть то самое окошко, которое сегодня послало меня по кругу в третий раз. Помочь он, конечно, не сможет. Зато слушать умеет как никто, и от его ровного голоса меня обычно отпускает.

— Погоди, — сказал Сёма своим фельдшерским тоном. — Давай по порядку. Что это такое — Битуах Леуми?
— Битуах Леуми, Сёма, — это наше Национальное страхование. Контора, которая знает про тебя всё: сколько тебе лет, сколько ты болел, сколько недоплатил и сколько тебе положено. Пенсии, пособия, доплаты — всё оттуда. Представь себе советский собес, только компьютеризированный, вежливый и от этого ещё более неумолимый.
— А купат холим?
— Больничная касса. Поликлиника, к которой ты приписан. Тоже контора, тоже окошко, тоже до часу дня.
А чтобы попасть в это окошко, дорогие мои, нужно взять тор. Тор — это такая очередь, только не живая, в которой стоишь ногами и дышишь в затылок соседу, как в старые добрые времена, а электронная, виртуальная: её заказывают заранее, через интернет. Ну, думаю, дело нехитрое, это я умею.
Ты не думай, Сёма, что я совсем уж пещерный старик. Компьютер у меня есть, и освоился я на нём неплохо: письма, документы, новости — всё серьёзное делаю за столом, обстоятельно, на большом экране. А телефон у меня простой, кнопочный — вовсе не потому, что на смартфон не наскрести. Ну, не доверяю я этой «продвинутой» технике. Это же уже не телефон, а шпион какой-то: всё про тебя знает, всюду лезет, следит, да «стучит» неизвестно кому. Ну его.
Внук мне всё время подсовывает какой-то новомодный агрегат, — я отмахиваюсь. Поговорить с человеком мне телевизор не нужен. Вот как сейчас с тобой: я тебя не вижу — и прекрасно, и беседуем же по-людски. А захотим в глаза посмотреть — так у нас для этого лаптопы есть.
Ладно. Отвлёкся я что-то. Тор я заказал честь по чести, с компьютера, всё как у людей. А сайт, чтобы удостовериться, что это я, а не жулик какой, присылает код. Эсэмэской. На телефон. И пока я из-за стола добрёл до трубки, пока нашёл очки, пока разобрал, что там за цифры, пока вернулся да вбил — сессия, как это у них зовётся, истекла. Код недействителен. Тор уплыл. Начинай сначала.

— Слушай, — не выдержал Сёма, — но живой человек там есть? Который просто возьмёт и всё соединит?
— Есть, Сёма. Точнее, был. А ещё точнее — была. Одна девочка, Ротем, — золото, а не человек, всё понимала с полуслова. Так её забрали в милуим.
— Куда?
— В милуим. Это, Сёма, военные сборы. Резервная служба. У нас как: отслужил в армии — и потом ещё много лет тебя раз в год призывают на несколько недель, форму надеть, послужить. По мишеням пострелять, строем походить. Кого куда. Вот и Ротем мою призвали. Сидит теперь где-то на базе вместо своего окошка, а справка моя ждёт, пока она отслужит.
Я вам так скажу. Я ведь полжизни отстоял в советских очередях. Думал — всё, отмучился, уехал от них куда подальше. А приехал я, оказывается, из одной империи бланков и очередей в другую. Только в той очереди были живые и колбаса по талонам, а в этой очереди электронные и код по эсэмэске. Прогресс.
Я поменял продавщицу, которая орала «вас тут не стояло», на сайт, который вежливо пишет «время сессии истекло». И, честно говоря, я не уверен, что сайт добрее. А уж здешняя бюрократия такая, что прежней, советской, которую мы так кляли, до неё далеко — той впору приходить сюда учиться.
Сегодня я решил: хватит интернетов. Пойду ногами. Пришёл к открытию, взял живой номерок — да, есть у них и живой, если явиться к семи утра и занять очередь под дверью, — отсидел два часа, и вот он, мой номер, загорается на табло. Окошко. Живой человек. Я почти у цели, я уже открываю рот —
и тут завыла азака.
Азака, Сёма, — это сирена. Воздушная тревога. Век бы тебе её не слышать. Вой такой, что думать не приходится. Да и некогда: тело само себя поднимает раньше, чем эта мысль в голову заскочит. У нас на это положено полторы минуты. Услышал — и марш в укрытие.

— Сколько тебе идти до укрытия? — спросил Сёма. Не «как ты», не «страшно ли» — а сколько идти. Врач.
— Секунд сорок. Тут в конце коридора мамад — комнатка такая, бетонная, с железной дверью и герметичным окном, специально на такой случай. Добегаю.
— Так беги, — сказал Сёма. — Нечего рассиживаться. Досчитаю до сорока — чтоб ты был уже там.

И я побежал. Со справкой недооформленной в одной руке, с телефоном в другой. В укрытии уже толпился народ из очереди, и молодая женщина с ребёнком, — так что стало нас там человек десять с половиной, — и я говорю в трубку: Сёма, ты не поверишь, откуда я с тобой разговариваю.
— Из бомбоубежища, — сказал Сёма спокойно. — Слышу. Гулко. Дверь закрыл?

Закрыл. И вот сидим мы — я в бетонной коробке под сиреной, он в тихой рижской кухне, — и разговариваем, и это, ей-богу, самый живой разговор за весь мой день. Потому что всё остальное сегодня было с окошками. А это — с человеком.

Дали отбой. Вышли мы из мамада. Возвращаюсь в зал — а зала-то и нет. То есть зал, извиняюсь, есть. Очереди нет. Во время тревоги система, оказывается, сбрасывается. Табло погасло и зажглось заново, с нуля. Мой номер сгорел. Живой номерок, за который я заплатил двумя часами жизни под дверью, — аннулирован. А окошко тем временем ушло на обед. До часу.

Понимаете, что получилось? Ракета не сорвала работу Битуах Леуми. Битуах Леуми работает при любой погоде. Сорвала она одного меня — отдельно взятого старика с мятой справкой в кулаке, который в момент тревоги был в очереди первым.
— А у нас тихо, — сказал Сёма в трубку. — Дождь. Сижу, смотрю в окно. Ничего не происходит.

Сказал без умысла, просто так, а я вдруг поймал себя на мысли: из нас двоих сегодня по-настоящему набегался, наорался и нажился — я. Со своим дурацким тором и своей Ротем в милуим.
— Знаешь, что тебе надо сделать? — сказал вдруг Сёма серьёзно, будто всё это время решал задачу и наконец решил. — Узнай, когда твою Ротем отпускают из милуим. И подгадай справку ровно под этот день. Она выйдет, сядет в окошко — и оформит тебе всё за пять минут. Логично же.

И вот на этом — на «логично же», на Сёмином железном, серьёзном и совершенно невозможном плане переждать войну ради одной толковой девочки в окошке — я захохотал.

Стою на лестнице, отбой только дали, кто-то мимо идёт — косится: старик хохочет в телефон как ненормальный. А я остановиться не могу, потому что это же гениально и невыполнимо разом, и потому что Сёма не шутит, он правда так думает, — и от этого ещё смешнее.

Отсмеявшись, я вытер глаза и посмотрел на справку. Недооформленную. Мятую — я её в мамаде в кулаке держал.

Ничего. Завтра в восемь я снова буду у этих дверей. Первым. Возьму живой номерок, сяду и буду сидеть. И пусть только попробуют ещё раз мне помешать — хоть окошком, хоть сиреной, хоть ракетой. Я их всех пересижу.

Потому что я пока живой. А живой своё возьмёт. Не мытьём, так катаньем. Не сегодня, так завтра в восемь утра. Или на следующий день.