Русский язык
Сегодня
Дмитрий Котов
ЯЗЫК, В КОТОРОМ НЕТ СЛОВА ПОДШИПНИК
Как «национальный ренессанс» оставил постсоветское пространство без сопромата
-
Участники дискуссии:
00 -
Последняя реплика:
Нашёл на Ютубе любопытное видео с канала «Филиал Карамзина», содержанием которого хочу поделиться с членами Клуба. Тема сухая на первый взгляд, но с последствиями, которые до сих пор аукаются на всём постсоветском пространстве: что случилось с наукой и техникой, когда республики массово отказались от русского как рабочего языка.
1988 год, полёт «Бурана» в автоматическом режиме. Титан плавили в Казахстане, электронику паяли в Прибалтике, расчёты вели в Киеве, запускали с Байконура русские, украинцы, белорусы, армяне и узбеки, которые матерились… простите, общались на одном универсальном языке — русском техническом.
А через пару лет Союз лопнул, как шарик, надутый амбициями, и на сцену ворвался его величество «Национальный Ренессанс»: внезапно выяснилось, что строить суверенное государство гораздо приятнее, если запретить язык бывшей метрополии. Вместе с Пушкиным и Достоевским под каток отмены попали сопромат, теормех, ядерная физика и аэродинамика.
Термины, которых не было
До начала 1990-х около 90% мировой научной литературы публиковалось на двух языках — английском и русском. Русский был не просто языком общения для трёхсот миллионов человек, а операционной системой советской науки, в которую десятилетиями вшивались миллионы узкоспециализированных терминов.
После 1991-го логика национальных лингвистических комиссий была простой: «Галя, у нас отмена! Это имперские слова! Будем придумывать свои, исконные!» Дальше — цирк с конями, достойный премии Дарвина от мира лингвистики: языковеды-пуристы конструировали технические термины из корней национальных языков и порой выдавали таких франкенштейнов, что седые профессора в отчаянии пачками глотали валидол. В некоторых республиках Средней Азии и Кавказа дело дошло до перевода анатомических терминов многоэтажными описательными конструкциями — лекция по нормальной анатомии стала звучать как эпос про богатырей, где печень мужественно сражается с желчью при поддержке великого хана желудка.
С сопроматом вышло ещё хуже. Дисциплина требует хирургической точности формулировок: ошибка в «пределе текучести» или «касательном напряжении» — и мост падает в реку. Когда термины переводили на скорую руку силами филологов, а не инженеров, у новых слов появлялись двойные и тройные бытовые значения — вместо «усиления несущей конструкции» инженер читал что-то вроде «поддержки тяжело нагруженной балки-брата». Понимание технического текста упало до уровня перевода с АлиЭкспресс.
Как языковые экзамены выгнали заводы
Экономика рухнула не только из-за разрыва логистических цепочек между республиками. Вторая половина правды — массовый исход инженерных кадров, спровоцированный языковой политикой.
В начале 90-х во многих новых странах появились «языковые инспекции»: не сдал экзамен по титульному языку — увольнение. К главному инженеру теплоэлектроцентрали, отдавшему предприятию тридцать лет, приходит молодой чиновник и просит прочитать стихотворение на госязыке или перевести инструкцию к турбине без словаря. Инженер смотрит на него, как Ленин на буржуазию, собирает чемодан и уезжает в Россию.
Только из Средней Азии в 90-е выехало более трёх миллионов русскоязычных специалистов. В Прибалтике та же логика ударила по конкретным предприятиям: ВЭФ и «Радиотехнику» в Риге, выпускавшие сложнейшую электронику и телефонные станции мирового уровня, ликвидировали под лозунгом «не нужны большие грязные оккупационные заводы, будем развивать экологичный туризм и сельское хозяйство». Пацан сказал — пацан сделал: оборудование распродали, корпуса забросили или отдали под торговые центры.
Научная сфера пострадала не меньше. Академии наук остались без бюджетов и без связи с коллегами — того самого «usb-кабеля», которым десятилетиями был единый язык. Учить английский с нуля пятидесятилетнему физику-ядерщику в Риге, Душанбе или Ереване без денег и электричества в 90-е — задача со звёздочкой. Запад в итоге перекупил единичных гениев, а остальные исследовательские центры превратились в ангары с устаревшим оборудованием, где постаревшие профессора за копейки охраняли советские осциллографы от мародёров.
Учебники, которых никто не написал
Линейка вузовских учебников для технического университета создаётся десятилетиями и требует сотен авторов, редакторов, рецензентов. Перевести десятитомный «Курс теоретической физики» Ландау и Лифшица силами двух филологов за пару месяцев или даже лет — невозможно физически.
В итоге в 90-е и нулевые сложилась шизофреническая ситуация: преподавание в вузах официально шло на государственном языке, инспекторы ходили по лекциям и проверяли, не скатился ли лектор на русский — а вся техническая литература в библиотеках оставалась на русском, изданная в 1980-х в «Мире» и «Науке». Студентам оставалось либо тайком учить русский технический, либо переводить советские мануалы через пень-колоду со словарём. В республиках рождались свои локальные мемы: старые советские методички ксерокопировали до состояния «шрифта серых пятен» и пытались сдавать работы преподавателям, которые сами порой с трудом подбирали слова на госязыке для описания сложных химических реакций.
Словарь, который прятали в сейфе
Реальная история — из середины 90-х. Одну из постсоветских авиаремонтных баз обязали срочно перевести все регламенты техобслуживания самолётов на государственный язык — комиссией из филологов, без «старых имперских технарей». Термин «усталостное напряжение металла» перевели буквально: получилась «усталость и нервозность железа», как будто металл просто плохо поспал и у него стресс. В регламенте проверки деталей вместо конкретных цифр по дефектоскопии появился поэтический бред про то, что нужно «проверить, не выглядит ли деталь слишком напряжённой».
Авиамеханики отказались выпускать самолёты в рейс по таким бумагам — начался настоящий бунт технарей. Главный инженер базы тайно, под угрозой увольнения, достал из сейфа старый советский русско-национальный словарь технических терминов редакции 70-х, официально изъятый из библиотек «за идеологическую неверность». Техники ночью в подсобке ручкой, поверх новеньких патриотичных бланков, возвращали русские ГОСТовские формулировки — чтобы самолёты просто не начали падать людям на головы. Катастрофу предотвратили не чиновники с портфелями, а механик с изъятым советским справочником.
Физику не обманешь законами парламента.
Подробнее — в самом видео
Ваше мнение, коллеги: можно ли строить сопромат на любом языке было бы желание — или дело всё-таки не в желании, а в том, что за плечами у языка полтора века накопленной инженерной практики, которую не заменить никакими популистскими политическими хотелками?
1988 год, полёт «Бурана» в автоматическом режиме. Титан плавили в Казахстане, электронику паяли в Прибалтике, расчёты вели в Киеве, запускали с Байконура русские, украинцы, белорусы, армяне и узбеки, которые матерились… простите, общались на одном универсальном языке — русском техническом.
А через пару лет Союз лопнул, как шарик, надутый амбициями, и на сцену ворвался его величество «Национальный Ренессанс»: внезапно выяснилось, что строить суверенное государство гораздо приятнее, если запретить язык бывшей метрополии. Вместе с Пушкиным и Достоевским под каток отмены попали сопромат, теормех, ядерная физика и аэродинамика.
Термины, которых не было
До начала 1990-х около 90% мировой научной литературы публиковалось на двух языках — английском и русском. Русский был не просто языком общения для трёхсот миллионов человек, а операционной системой советской науки, в которую десятилетиями вшивались миллионы узкоспециализированных терминов.
После 1991-го логика национальных лингвистических комиссий была простой: «Галя, у нас отмена! Это имперские слова! Будем придумывать свои, исконные!» Дальше — цирк с конями, достойный премии Дарвина от мира лингвистики: языковеды-пуристы конструировали технические термины из корней национальных языков и порой выдавали таких франкенштейнов, что седые профессора в отчаянии пачками глотали валидол. В некоторых республиках Средней Азии и Кавказа дело дошло до перевода анатомических терминов многоэтажными описательными конструкциями — лекция по нормальной анатомии стала звучать как эпос про богатырей, где печень мужественно сражается с желчью при поддержке великого хана желудка.
С сопроматом вышло ещё хуже. Дисциплина требует хирургической точности формулировок: ошибка в «пределе текучести» или «касательном напряжении» — и мост падает в реку. Когда термины переводили на скорую руку силами филологов, а не инженеров, у новых слов появлялись двойные и тройные бытовые значения — вместо «усиления несущей конструкции» инженер читал что-то вроде «поддержки тяжело нагруженной балки-брата». Понимание технического текста упало до уровня перевода с АлиЭкспресс.
Как языковые экзамены выгнали заводы
Экономика рухнула не только из-за разрыва логистических цепочек между республиками. Вторая половина правды — массовый исход инженерных кадров, спровоцированный языковой политикой.
В начале 90-х во многих новых странах появились «языковые инспекции»: не сдал экзамен по титульному языку — увольнение. К главному инженеру теплоэлектроцентрали, отдавшему предприятию тридцать лет, приходит молодой чиновник и просит прочитать стихотворение на госязыке или перевести инструкцию к турбине без словаря. Инженер смотрит на него, как Ленин на буржуазию, собирает чемодан и уезжает в Россию.
Только из Средней Азии в 90-е выехало более трёх миллионов русскоязычных специалистов. В Прибалтике та же логика ударила по конкретным предприятиям: ВЭФ и «Радиотехнику» в Риге, выпускавшие сложнейшую электронику и телефонные станции мирового уровня, ликвидировали под лозунгом «не нужны большие грязные оккупационные заводы, будем развивать экологичный туризм и сельское хозяйство». Пацан сказал — пацан сделал: оборудование распродали, корпуса забросили или отдали под торговые центры.
Научная сфера пострадала не меньше. Академии наук остались без бюджетов и без связи с коллегами — того самого «usb-кабеля», которым десятилетиями был единый язык. Учить английский с нуля пятидесятилетнему физику-ядерщику в Риге, Душанбе или Ереване без денег и электричества в 90-е — задача со звёздочкой. Запад в итоге перекупил единичных гениев, а остальные исследовательские центры превратились в ангары с устаревшим оборудованием, где постаревшие профессора за копейки охраняли советские осциллографы от мародёров.
Учебники, которых никто не написал
Линейка вузовских учебников для технического университета создаётся десятилетиями и требует сотен авторов, редакторов, рецензентов. Перевести десятитомный «Курс теоретической физики» Ландау и Лифшица силами двух филологов за пару месяцев или даже лет — невозможно физически.
В итоге в 90-е и нулевые сложилась шизофреническая ситуация: преподавание в вузах официально шло на государственном языке, инспекторы ходили по лекциям и проверяли, не скатился ли лектор на русский — а вся техническая литература в библиотеках оставалась на русском, изданная в 1980-х в «Мире» и «Науке». Студентам оставалось либо тайком учить русский технический, либо переводить советские мануалы через пень-колоду со словарём. В республиках рождались свои локальные мемы: старые советские методички ксерокопировали до состояния «шрифта серых пятен» и пытались сдавать работы преподавателям, которые сами порой с трудом подбирали слова на госязыке для описания сложных химических реакций.
Словарь, который прятали в сейфе
Реальная история — из середины 90-х. Одну из постсоветских авиаремонтных баз обязали срочно перевести все регламенты техобслуживания самолётов на государственный язык — комиссией из филологов, без «старых имперских технарей». Термин «усталостное напряжение металла» перевели буквально: получилась «усталость и нервозность железа», как будто металл просто плохо поспал и у него стресс. В регламенте проверки деталей вместо конкретных цифр по дефектоскопии появился поэтический бред про то, что нужно «проверить, не выглядит ли деталь слишком напряжённой».
Авиамеханики отказались выпускать самолёты в рейс по таким бумагам — начался настоящий бунт технарей. Главный инженер базы тайно, под угрозой увольнения, достал из сейфа старый советский русско-национальный словарь технических терминов редакции 70-х, официально изъятый из библиотек «за идеологическую неверность». Техники ночью в подсобке ручкой, поверх новеньких патриотичных бланков, возвращали русские ГОСТовские формулировки — чтобы самолёты просто не начали падать людям на головы. Катастрофу предотвратили не чиновники с портфелями, а механик с изъятым советским справочником.
Физику не обманешь законами парламента.
Подробнее — в самом видео
Ваше мнение, коллеги: можно ли строить сопромат на любом языке было бы желание — или дело всё-таки не в желании, а в том, что за плечами у языка полтора века накопленной инженерной практики, которую не заменить никакими популистскими политическими хотелками?
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Николай Кабанов
Политик, публицист
ПОХИТИТЕЛИ КНИГ
Где теперь можно будет достать литературу на русском?
Александр Филей
Латвийский русский филолог
ОПЫТ АФРИКИ И АНГОЛЫ
Для постсоветского пространства
Артемий Шарапов
460 ВИТКОВ
Как США отстали в лунной гонке
Анна Петрович
мыслитель-самоучка
САМУРАЙ, ОБМАНУВШИЙ НАЦИСТОВ
Как японский дипломат спасал евреев