Окончание. Начало здесь



Незаметно проскакали больше трехсот миль. Шура к нам не выходила пока. «Может, сдохла, — пугал себя я на ночной вахте. — Может, я вообще труп перевожу с острова на остров. А вдруг менты?»

Как-то ночью перед Гибралтаром нас, кстати, нагнал полицейский катер и минут пятнадцать заливал нашу лодку ярким прожекторным светом, потом встал справа по борту и еще позаливал.

Рация молчала.

— Может, притормозим, капитан? — спросил я.

— А нахрена? — переспросил Шура.

И они отвалили, выключили прожектора и пропали в кромешном. Луны не было. В миле от нас, на каком-то маленьком круизере копошился дикий банкет и дискотека. Там было ярко и весело. Видимо, пили.

Выпили и мы — по чуть-чуть.

Со временем я стал примечать, что алкоголь у нас кончается значительно резвее, чем мы его употребляем, сопоставил кое-что — и пришел к выводу, что «труп», скорее всего, и вправду, видимо, почти всегда «труп» или около того, а значит — беспокоиться не о чем и не мое это дело.



Что-то стало скучновато. В кораблятстве всегда так: по сухому — мечтаешь, а отстоишь с двух до четырех, потом поваляешься на деревяхе в кокпите, потом опять отстоишь — и уже мерещатся тебе порт, буфет, женщина любимая... а в порту — мачты, мачты...

Ах, какие лодки стоят в портах Пальмы на Майорке! Около одной только «Ганеши» я простаивал часа по два, любуясь этим шедевром судостроения. Моторки какие стоят — сто футов, сто пятьдесят... Игрушечки. Цацачки. И ни пылинки, ни соринки. Моют они их что ли каждый день? Потом увидел — и вправду моют. Аж драят! Но это стоит того.

Красота стоит своей швабры.

А раз стало скучно, то и зашли в порт. Альмеримар — маленькая Венеция. Вместо улиц прорыты каналы, лодки разные пришвартованы, люди ходят по берегам, машинки, баня. Я так сразу в баню пошел...

Нет, не сразу.

Сначала слегка обманул Шурика, сказав, что в Гибралтаре горючка дороже, а в Марокко — дерьмо, а не горючка. Ну, это все правда, так что, выходит, и не сильно обманул. Просто ночью не хотелось пролив проходить. Зашли.

Опять же — не сразу.

Спросили разрешения у портовых, подошли к причальной стенке, убедились, что подрулька более не работает, послушали вопли Шурика: «Что делать?! Что делать?!»

Раз уж все равно подошли, то бросили маринеро концы, и он нас притянул потихоньку.

Понырять мне на заправке не разрешили, так что пришлось купить суточное место, а там и в баню! Зело это борзо, я вам скажу, сначала долго не мыться, а потом в баню пойти. Пар, жар, пахнет мылом и чистотой. Прямо оживаешь.

Нарезались само собой. Осмотрели ночной город.



Утром я понырял и убедился, что подрульные винты не забиты, преды посмотрел, моторчик пощупал, приятелю позвонил... Он говорит: тебе подсунули дохлые батареи, пока ты на розетке неделю стоял, их хватило на выход из порта, а теперь все — новые надо.

Мне подсунули?

— Новые надо, — сказал я Шурику.

— Окстись, — ответил он мне. — Зачем нам батареи в океане? Остановок больше не будет, и так дойдем. Сдохли-то только две, а у нас их четыре.

— Ты — капитан... — отвечал я задумчиво.

И еще погуляли по городу... Ну так, немного.

Потому Гибралтар проходили ночью.



Там и днем-то тесновато. Поджались ближе к англичанам — и прем, как слон среди динозавров. Вокруг огоньки, огни, зарево над городами...

— Ты только не пей, Шурик, — сказал я, заваливаясь спать. — И в рацию ничего не спрашивай и не отвечай, а то нас за идиотов примут.

Он разбудил меня минут через пятнадцать.

— Зеленый справа, красный слева... — пробормотал я во сне. — Расходись красным...

— Поменяй меня, а то у меня, кажется, крыша поехала. Берега движутся!..

Да, это зрелище скорее для туристов. Городки, деревни, освещенные участки дорог — все это сухогрузы, танкера, паромы, паромчики, трамвайчики, пожарные, милиция, ботики... И все движутся по своим ночным делам, идут параллельными курсами, пересекают, навстречу...

Все вокруг сверкает. Расстояния скрадываются. И вдруг английский берег погас. Весь. Война? Нет, это сухогруз обходит меня справа. Дико хочется мочиться. И выпить.

— Теперь ты меня поменяй. Глупо умирать трезвым...

Мы жмемся к этому железному монстру, как рыба лоцман к акуле — в надежде, что его-то уж точно не раздавят, а там и мы проскочим.

— Наддай, б***ь, наддай, Шурик!



А вот и утро. На траверзе — Танжер, справа — там, за углом, — Кадисский залив. (Я, кстати, разговорился в Альмеримаре с одним пареньком на предмет перехода по «бутылочному горлышку» Средиземки. Тот обиделся. И оказалось, что это давно уже другое море. Море Альборан. Так-то.)

Вокруг лодки, лодки. Рыба сигает из воды, колготится вокруг «Фроси». Жаль, удочек как инструментов — нет. А остальные ловят.

Сквозь эти комариные тучи рыбаков просачиваются как-то большие железяки серьезных кораблей. Медленно идут — уважают труд рыбака. А маленькие паромчики, те — нет, наоборот, норовят пройти борт в борт, подрезать, не стой, мол, на коммерческом маршруте...

Мы на всякий случай пропускаем всех. Ветер три узла. Идем на моторе.

Не моя вахта и дико хочется спать. С марокканского берега тянет деревней. Мы жмемся к нему, как телок к мамке, и ветра нет и нет. Может, вон там, за мыском, за маяком Cape Spartel...

— Курс двести восемьдесят, скорость семь узлов... — бодро рапортует Шурик, отходя от штурвала. — Идем точно домой.

— А мы теперь где живем, капитан?

Шурик злится. Ему тоже хочется спать.

— Где, где... В Караганде. На Грандканарии мы живем...

— А солнце почему мне в спину светит?

— Да ты че? Откуда я знаю! — глаза у Шурика красные. Недосып с ромом лечится только досыпом и, как ни странно, ромом же.

— Нет, ты скажи, куда идет «Фрося»?

Шурик выходит из себя — и Атлантика знакомится с его версией русского мата.

— ... и кальмара тебе в жопу и в рот.

Но я не отстаю.

— А солнце-то почему в спину?

— Да на острова, на острова я настраивался!

Шурик не знает, что в Атлантике есть и другие острова...

— Мы идем на Азоры, потом — Бермуды, потом — Флорида, нарушение визового режима, менты, тюрьма... — но это я уже говорю в пустоту.

— Да пошел ты... — говорит мне кубрик голосом Шурика, и жизнь на борту затихает.



Я поначалу хотел миль сорок-пятьдесят от берега идти, но тут и ветра не те, и волна коротковата, а главное — ночью к нам пришел маленький штормец.

Дунуло, нагнуло, носом черпнули, а тут и Шура меня будит.

— Что-то они меня не пропускают, может, сказать им чего... — к рации Шурик относился недоверчиво.

Помните анекдот? Два моряка встречаются в Англии. Один все покупает, заказывает, говорит, короче...

Второй спрашивает:

— Ты где так насобачился по-англицки балакать?

— Да по рации...

Встречаются через год.

— Ну, ты как, выучил английский?

— Ага, иу-иу ш-ш-ш пик-пик хху-хху-хху...

Вот так и он. «Че-то говорят, — говорит. — А ни хрена не разобрать». Так что если уж он к рации ломится, то жди беды.

— Они меня не пропускают. Мы ж на парусах...

— Шура, мать твоя макрель, это же рыбаки! Они никого не пропускают!



Если приглядеться и прочитать навигационные огни, то слева на нас идут восемь тральщиков. Первый, чуть правее другой и так до последнего... Дует конкретно, узлов сорок, сорок пять.

Паруса убирать в лом, да и не успеем уже. Маневрировать поздно. Вправо не уйти — догонят, влево — раздавят или мачту сломаем, ну уж бим сорвем — к гадалке не ходи, назад — раздавят.

Темно, страшно и ссыкотно.

Начинается гонка. Лично я, когда спал уровень адреналина в крови, когда мы прошли в сотне метров от форштевня первого тральщика, когда муравьиные фигурки машущих нам кулаками рыбаков остались за кормой, обгадился от страха. Натурально.

Это в танке, говорят, главное не бздеть, а тут можно — сдувает. Хотя и в танке, раз есть такая поговорка, видимо, тоже бывает...

— Пойду помоюсь, — но сначала крепко приложился к стекляшке. Надо же как-то стресс снимать.

— А что я должен был делать? Я же думал, они отвернут...

Эх, Шурик, Шурик. Какая же сука тебе капитанскую лицензию продала?






Еще сто миль от берега — и судоходство перестает быть. Так, промелькнет на горизонте монстрообразная туша контейнеровоза или парусок покажется — и все.

— Да, грабят Африку, суки, — это я продолжаю рыбачков вспоминать. — Гребут в четыре руки...

— Почему же грабят? — Удивляется Шурик. — У них же квоты есть.

— Квоты, шпроты... А ты когда-нибудь на Балтике мавританских или сенегальских рыбаков видел?

А у нас дельфины. Прыгают из воды с волны на волну, как зайчики. Знакомятся.

Еще у нас протекает лодка, где-то по крепежкам вант. «Она же — новая!»

Автопилот издох еще на траверзе Рабата, феррадо, видимо, подыстерлось. Любая капля воды, что попала на палубу, весенним ручейком бежит вдоль леерных стоек и затекает в салон. Электричества на камбузе нет, и Шурик больше не готовит...



Мы обедаем. Где-то в каюте-люкс звякает хрусталь — это «швабра» продолжает знакомство с ромом. В кокпите на столе стоит открытая банка тунца в масле, пачка замоченных в стакане с холодной водой спагетти выглядит креативно, и пара луковиц. И ribera del duero.

Едим по очереди. Без автопилота приходится реально рулиться «два через два».

За четверо суток куда-то подевался мой животик. Как много человек сможет сожрать сухих макарон с тунцом в масле и с луком? Хлеба нет — Шурик не ест хлеб.

Еще анекдот вспомнил:

Спаслись на плотике десяток пассажиров, боцман и старпом. Кругом вода, а пить хочется. Ну, перемигнулись — и съели поначалу одного туриста пожирнее.

Потом другого...

Остались в конце концов только старпом и боцман — старые кореша.

— Что, Вась, давай по-морскому сбросим, кого из нас есть,- говорит старпом. — Только если на меня выпадет, ты смотри, у меня осколок в спине с войны, зубы не сломай.

— Ладно, Петь.

Сбросили. И выпало есть боцмана.

Тот загривок почесал и говорит:

— Петь, а может тушенку откроем?

— Да ты че! У нас что, тушенка есть?! Мы же всех пассажиров сожрали...

Боцман поковырялся в зубах и сокрушенно говорит:

— Да не люблю я тушенку, вот она где у меня сидит...

А я вот тунца с тех пор не ем. Не то что не люблю — просто надоело!



И вечер. Закаты в Атлантике хороши. Солнце потихоньку наливается багрянцем, золото меняет пробу, помидорится и красит облака на горизонте в причудливое розовое, потом касается воды, тянет к тебе позолоченные якорные цепи...

Последняя вспышка, лучик вверх, и все — липкая серость небес покрывается звездной пылью, потом все ярче и ярче...

И если повезет, то можно заскочить в огромную стаю маленьких кальмаров. На каждом гребне волны, при ударе о борт, просто в кильватерной пене они выпускают капельку фосфоресцирующих «чернил» — и кажется, что звезды отражаются в океане, мигают, переговариваются светом.

Мир и покой. Восемнадцать узлов. Брод рич (broad reach). Волна два — два с половиной метра. Красота. И плоттер, устыдившись своей несуразности, гаснет. Еще одна батарея почила в бозе.

Сдаю вахту отшвартовавшемуся от «швабры» Шурику.

— ...и плоттера больше нет.

«Всякое животное после соития...» Но Шурик уже не только тих и печален — расстроен. На усталом его лице явно читается текст: ну вот, еще и это сломалось...

Потом в рыбьих его не проснувшихся глазах заводятся хороводы блесток и тонут в расширяющихся омутах страха.

— А как же мы дальше? Ведь сто шестьдесят миль от берега...

— Да ладно, капитан. Тащи карты, координаты на рации есть, компасный курс известен, Медведицу видно, луна светит в левый глаз, Африка большая — на востоке — точно не промахнемся.

— А где тут Медведица?

— Да не парься ты с млекопитающими, тебе и луны хватит. Тащи карты.

Огромный, как медведь, Шурик выглядит опустошенно и растерянно.

— Да ты знаешь, они очень дорогие были, по шестьдесят евро за штуку. Не купил я их.

— Не купил значит... — теперь опустошенно выгляжу я. И зло. «Она и черта не боялась, но тут попался ей солдат...»

Дать бы ему разок в грызло... Не получится, здоров больно, не достану.

— Значит в Африку пойдем, на песочек ляжем бортом, там твою «швабру» сначала изнасилуют, а нас, если повезет, то сначала убьют, а потом посадят в тюрьму. А если нет, то — наоборот.

Шурик подавленно молчит.

— Ладно, тащи хотя бы ром, ограбь девушку. Всего-то три дня осталось идти, прорвемся.

И мы стали учить звезды.

И выяснили, наконец, куда садится солнце. И почему Луна... И что вокруг чего вертится... И еще много всяких забавных штук узнали про магнитное склонение и про возможность установить свое местоположение путем опроса местного населения, если таковое встретится вам на пути.

Но нас прервали синие киты.



Бывает такое — от рома может показаться, что вот он, парус, был... А вот его уж и нет вовсе. Это не парус. Это выдох синего кита. Метров на шесть, а то и больше бьет вверх струя воды, рассыпается, и если подойти ближе, то видно, как над водой появляется черное — и долго-долго, секунд пять — спина, спина, спина, потом маленький плавник — и нырок.

Как будто ничего и не было. А потом, вдалеке, снова...

Ну, сильно близко-то мы не подходили, у синего, пишут, язык весит больше, чем наша «Фроська».

Так и дошли. От дельфинов к звездам, от звезд — к китам.

Я всего-то на двадцать миль на восток ошибся, шел на Грандканарию, а увидел сначала Тейде.



Вот, собственно говоря, и все. С Шуриком мы теперь дружим. А что со «шваброй»? Видел ли я ее живой?

Однажды, часов в семь утра, где-то между Тенерифе и Ла-Пальмой меня спросила ранняя пассажирка:

— А что, Дима, ты вот так вот можешь идти и идти (она сказала «плыть и плыть») и не сойти с ума? У тебя, наверное, очень богатый внутренний мир?

Солнце вставало точнехонько из жерла вулкана Тейде, и темная его фигура, с золотой короной и мантией, копировала статую Мадонны в базилике де ла Канделярии — а она, как известно, была и есть афроафриканка. Можете поехать и убедиться.

Тогда я промолчал. Бормотнул что-то невнятное. А теперь отвечу: конечно, схожу! Вот — Шуру зачем-то выдумал. Всегда мне хотелось, чтобы на борту, под парусами шла женщина — пусть и такая, почти безликая, чужая... И обязательно в подпитии: чтоб не болтала много, чтобы не было слез, страхов, соплей, истерик... И чтобы не было скучно.

Такую я и нарисовал, как смог.