ГЕОПОЛИТИКА
Сегодня
Натали Верест
Публицист-аналитик
КОЛОНИАЛИЗМ В ПРОФИЛЬ
Новые претенденты на лидерство повторят ошибки США
-
Участники дискуссии:
00 -
Последняя реплика:
Канада, Франция и Германия открыто претендуют на роль лидеров «свободного мира». Но системный кризис Запада — деиндустриализация, утрата смыслов, демографический спад — не позволит никому из них предложить что-либо, кроме обновленной версии колониализма.
Есть точный афоризм: глобализация — это политкорректное название колониализма. Когда-то он держался на стволах пулеметов, которых не было у аборигенов. Потом — на нищете бывших колоний. Теперь — на риторике про «сотрудничество» и «общечеловеческие ценности». Но устройство мира, по понятиям Запада, остается прежним: «белый господин», «послушный дикарь» и «злобный варвар», для которого всегда наготове современное вооружение.
О чем шла речь в первой части
Кратко напомню основные тезисы предыдущей публикации.
Четвертая промышленная революция уже началась, и она невозможна без редкоземельных металлов (РЗМ) и критически важных минералов (КМ) — их все чаще называют «нефтью XXI века». Соединенные Штаты стремятся взять под контроль мировой трафик этих ресурсов — об этом свидетельствует целенаправленная активность Трампа на протяжении прошлого и начала нынешнего года.
При этом у Вашингтона нет цельной программы реиндустриализации. Бренд «Вновь сделаем Америку великой» на деле означает: США — снова гегемон, но не созидатель, а глобальный инспектор.
И вот на этом пути поперек дороги Штатам встала Канада, фактически объявив себя вероятным лидером коллективного Запада. С учетом раскола между Старым и Новым Светом это было вполне ожидаемо: новый «кандидат на престол» неизбежно должен был появиться. Но со времен доктрины Монро мир изменился до неузнаваемости, и потенциальных стран-лидеров в нем куда больше, чем кажется из-за океана.
Франция: «Европа от Исландии до Кавказа»
Вслед за канадским премьером с амбициозными заявлениями выступил президент Франции. По данным Bloomberg, в начале апреля, во время визитов в Японию и Южную Корею, Эммануэль Макрон заявил: странам со средним уровнем экономического развития надо объединяться, чтобы противостоять диктату США и Китая. Ранее он называл врагами Евросоюза и США, и Китай, и Россию.
В качестве потенциальных союзников Макрон назвал Японию, Южную Корею, Австралию, Бразилию, Индию — и Канаду. На запланированном в июне саммите «Большой семерки» во Франции он пообещал «полностью озвучить свою позицию». А 5 мая, на саммите Европейского политического сообщества в Ереване, провозгласил «Европу, простирающуюся от Исландии до Кавказа». Размах впечатляет.
В 2023—2025 годах между Францией и Китаем подписан ряд соглашений о сотрудничестве в высокотехнологичных областях: ИИ, авиация, космос, ядерная и «зеленая» энергетика. РЗМ и КМ затрагиваются косвенно, но все эти отрасли без них немыслимы. Одновременно в марте—апреле текущего года Франция и Япония договорились «укреплять сотрудничество в сфере поставок редкоземельных металлов, чтобы снизить зависимость от Китая».
Если вычислить результирующий вектор, вывод прост: устами Макрона Франция, вслед за Канадой, объявила себя потенциальным мировым лидером.
Германия: тот же курс, другая риторика
Еще один кандидат — Германия. Напрямую про «диктат США и Китая» она не говорит, но с 2022 года активно продвигает идею объединения «средних держав», во многом повторяя тезисы Канады и Франции. Геополитический вектор интересов Берлина среди «перспективных экономик» — ЮАР, Бразилия, Индия. Канада тоже уже присматривается к Бразилии, Индии и Японии.
Пересечение интересов очевидно. Но станет ли глобальная экономика «равноправной» и «многополярной», если роль планетарного лидера получит Канада, Франция или Германия? Чтобы ответить, вернемся к Канаде.
«Покупай канадское»: протекционизм как заявка на лидерство
Как указано на сайте Министерства государственных услуг и закупок, с 16 декабря 2025 года Канада реализует программу «Покупай канадское». При стратегических федеральных закупках преимущество отдается канадским производителям. Учитывается не только происхождение сырья и комплектующих, но и вклад в НИОКР. Сталь, алюминий и древесина для крупных федеральных и оборонных проектов должны быть только канадскими. Ведется пропаганда импортозамещения и среди рядового населения.
Для страны, претендующей на лидерство, это логично. Пока результаты положительные: по данным Financial Post, объем прямых иностранных инвестиций достиг в прошлом году 96,8 млрд долларов — максимум за 20 лет. Торговые войны с США подняли волну патриотизма: канадцы стали меньше ездить в Штаты, больше — по своей стране и за рубеж. Малый бизнес питает большие надежды.
Но протекционизм неизбежно ведет к росту цен. Себестоимость продукции увеличится на всех этапах — от заготовки сырья до продажи: цена труда канадского рабочего несопоставима с азиатской. В сфере госзаказов это скажется на людях через повышение налогов. В сфере потребления — напрямую, через ценники. Плюс неизбежный «эффект домино».
Старший экономист Montreal Economic Institute Винсент Гелосо предупреждает, что «протекционизм приведет к коррупции и снизит качество товаров из-за падения конкуренции». С тезисом о коррупции можно спорить — она прекрасно процветает и без протекционизма. А вот насчет качества ситуация сложнее.
Когда патриотизм схлынет, а деньги считать придется по-прежнему, потребитель начнет требовать долговечности. Вещи станут «многоразовыми». В прошлом останутся смартфоны с несменяемыми аккумуляторами, мебель, разваливающаяся под весом чемодана, и компьютеры, «устаревающие» быстрее, чем успеваешь их освоить. Но это неизбежно снизит объемы потребления — до уровня необходимого и достаточного. А это удар по транснациональным корпорациям. Вот первая причина, почему разговоры о реиндустриализации на Западе остаются разговорами.
Почему Запад не может вернуться к производству
Вторая причина — в людях. С 1970-х годов на Западе прошло три волны деиндустриализации. Выросло три поколения, в основной массе не знающих, что такое созидательный труд. Они не видят в нем ни смысла, ни ценности и не готовы платить за смену цивилизационного курса.
Третья причина — «лишние люди». Предприятия эпохи «Индустрии 4.0» не нуждаются в массовом рабочем классе. Им нужно небольшое количество специалистов высочайшей квалификации — условно, слесарь-наладчик с двумя высшими образованиями. Если речь не об отдельных заводах, а о структуре экономики, неизбежен вопрос: куда деть остальных?
Варианты решения существуют — например, «сетевая промышленность». Но все они требуют смены общественного строя, отказа от либеральной модели, многолетней работы с населением. Запад идет наиболее простым путем: фактически смиряется с сокращением населения, не предлагая альтернативной модели занятости и целеполагания.
Демографический спад в западных странах — результат множества факторов: урбанизации, роста стоимости воспитания детей, изменения ценностных ориентиров. Но показательно, что ни одно западное правительство не предпринимает системных мер для его преодоления.
Кризис целеполагания: главная болезнь Запада
Подведем промежуточный итог. Какая бы страна «цивилизованного мира» ни стала его лидером, в отношении «третьих стран» она неизбежно будет воспроизводить неоколониальную модель. Но проблема глубже: Запад утратил цель существования, выходящую за рамки потребления.
Если бегло вспомнить историю, множество больших и сильных государств рушились именно тогда, когда достигали изобилия, но теряли смысл. Поздний Рим, погрязший в роскоши и зрелищах, при деградирующей армии и разрушенном гражданском этосе. Позднеосманская империя, застывшая в самодовольстве на фоне индустриализации соседей. Испанская империя, захлебнувшаяся в золоте колоний, но утратившая производительную экономику.
Закономерность одна: цивилизация жизнеспособна, пока у нее есть Цель — частично достижимая в каждый момент, но никогда не достижимая во всей полноте. Когда цель подменяется комфортом, начинается распад.
Любопытную иллюстрацию этой закономерности дает серия зоопсихологических экспериментов американского этолога Джона Кэлхуна (конец 1960-х — начало 1970-х). В самом известном из них — «Вселенная-25» — мышиная колония была помещена в идеальные условия: вдоволь пищи, воды, отсутствие хищников, комфортная среда. После фазы роста популяции и неизбежной скученности социальная структура колонии разрушалась: падала рождаемость, росла немотивированная агрессия, появлялись особи, полностью выпавшие из социальных связей. Колония вымирала.
Разумеется, прямая экстраполяция поведения мышей на человеческое общество некорректна — люди обладают культурой, институтами, способностью к рефлексии. Кэлхун изучал прежде всего эффекты социальной плотности, а не «отсутствия цели» как таковой.
Тем не менее параллель напрашивается: общество, лишенное вызовов и осмысленной деятельности, деградирует — независимо от уровня материального благополучия. Социологические данные это подтверждают: рост «смертей отчаяния» в США (исследования Кейса и Дитона), эпидемия одиночества, падение показателей субъективной осмысленности жизни по опросам Gallup и Pew.
Запад не может преодолеть этот кризис, не изменившись кардинально. Но меняться он уже не способен — слишком глубоко укоренилась модель, в которой потребление заменяет цель.
Культурный код: почему модель воспроизводится
Чтобы понять устойчивость неоколониальной модели, стоит обратиться к культурной истории Запада.
Со времен эпохи Просвещения европейская цивилизация выстроила иерархическую картину мира: «белый господин», «послушный дикарь» (абориген, принявший роль слуги) и «злобный варвар» (абориген, отказавшийся подчиняться). Эта схема проходит через всю западную культуру последних двух веков — от колониальных романов до современной внешней политики.
«Человеческие зоопарки», где европейцам демонстрировали «примитивный быт дикарей», существовали вплоть до конца 1950-х годов. Как отмечает социолог Нира Юваль-Дейвис в работе «Гендер и нация», евгенику и принудительную стерилизацию «неполноценных» придумали не в Третьем рейхе, а в США еще в 1920-х, и практиковали в ряде штатов вплоть до 1970-х. Не отставали Великобритания и другие страны.
Эта модель воспроизводится не потому, что она «записана в генах» — а потому, что она глубоко встроена в институты, образование, массовую культуру и политические практики. Три поколения деиндустриализации закрепили ее дополнительно: если ты не производишь, ты можешь существовать только за счет тех, кто производит. А значит — нужен кто-то «внизу».
Характерный пример воспроизводства подобных схем мы видим в Прибалтике, особенно в Латвии. Здесь не раз публично звучала мысль, что «русский язык — это язык маргиналов и чернорабочих», а русский, стремящийся чего-то достичь, неизбежно переходит в «латышскость».
Исторический контекст объясняет эту установку. Почти весь период формирования латышской идентичности прошел под властью остзейских немцев. «Латыш» было не столько национальностью, сколько сословным обозначением — крестьянин, батрак, слуга. Чтобы подняться по социальной лестнице, латыш должен был онемечиться.
Эта историческая модель — «чтобы быть хозяином, нужно стать похожим на хозяина» — воспроизводится сегодня, только в роли «немецких баронов» латышские элиты воображают уже себя. Отсюда — легкость, с которой Латвия приняла роль младшего партнера Запада.
Но у русских — иная историческая модель. Иной опыт государственности, иное отношение к внешнему давлению. «Латышская» схема с русскими не работает — и это источник постоянного раздражения для тех, кто пытается ее применить.
Примечательно, что в последние годы развивается эпигенетика — наука о том, как стрессовый опыт может влиять на активность генов у потомков. Исследования на потомках переживших Холокост (работы Рейчел Йехуды, 2015—2016) показали корреляции в метилировании определенных генов, связанных со стрессовой реакцией.
Однако эти результаты получены на малых выборках (порядка 30 человек), не воспроизведены независимыми группами, и научное сообщество далеко от консенсуса по этому вопросу. Тем более нет оснований переносить выводы индивидуальной эпигенетики на целые народы.
И все же сама гипотеза заслуживает внимания: если культурная передача травмы и исторического опыта — факт бесспорный, то вопрос о том, существует ли параллельный биологический канал такой передачи, остается открытым.
Возможно, в будущем эпигенетические исследования дополнят инструментарий социально-политической аналитики. Пока же корректнее говорить об исторической и культурной памяти народов — а она вполне объясняет и устойчивость западного колониального мышления, и невосприимчивость русских к навязываемым извне иерархиям.
Вместо заключения
Мир вступил в эпоху переформатирования. Вчерашние лидеры станут в лучшем случае региональными державами. На авансцену выйдут другие страны, возникнут новые союзы — экономические, военные, политические.
Но кто бы ни объявил себя новым «гегемоном» из числа западных стран, он не сможет предложить миру ничего, кроме обновленной версии колониализма. Не потому что эти страны «плохие» — а потому что системный кризис Запада (утрата производительной базы, демографический спад, отсутствие целеполагания) не оставляет им иного варианта, кроме эксплуатации «периферии».
Вся проблема в том, что вчерашняя «периферия» уже не нуждается в таком «гегемоне». И не позволит ему состояться.
Есть точный афоризм: глобализация — это политкорректное название колониализма. Когда-то он держался на стволах пулеметов, которых не было у аборигенов. Потом — на нищете бывших колоний. Теперь — на риторике про «сотрудничество» и «общечеловеческие ценности». Но устройство мира, по понятиям Запада, остается прежним: «белый господин», «послушный дикарь» и «злобный варвар», для которого всегда наготове современное вооружение.
О чем шла речь в первой части
Кратко напомню основные тезисы предыдущей публикации.
Четвертая промышленная революция уже началась, и она невозможна без редкоземельных металлов (РЗМ) и критически важных минералов (КМ) — их все чаще называют «нефтью XXI века». Соединенные Штаты стремятся взять под контроль мировой трафик этих ресурсов — об этом свидетельствует целенаправленная активность Трампа на протяжении прошлого и начала нынешнего года.
При этом у Вашингтона нет цельной программы реиндустриализации. Бренд «Вновь сделаем Америку великой» на деле означает: США — снова гегемон, но не созидатель, а глобальный инспектор.
И вот на этом пути поперек дороги Штатам встала Канада, фактически объявив себя вероятным лидером коллективного Запада. С учетом раскола между Старым и Новым Светом это было вполне ожидаемо: новый «кандидат на престол» неизбежно должен был появиться. Но со времен доктрины Монро мир изменился до неузнаваемости, и потенциальных стран-лидеров в нем куда больше, чем кажется из-за океана.
Франция: «Европа от Исландии до Кавказа»
Вслед за канадским премьером с амбициозными заявлениями выступил президент Франции. По данным Bloomberg, в начале апреля, во время визитов в Японию и Южную Корею, Эммануэль Макрон заявил: странам со средним уровнем экономического развития надо объединяться, чтобы противостоять диктату США и Китая. Ранее он называл врагами Евросоюза и США, и Китай, и Россию.
В качестве потенциальных союзников Макрон назвал Японию, Южную Корею, Австралию, Бразилию, Индию — и Канаду. На запланированном в июне саммите «Большой семерки» во Франции он пообещал «полностью озвучить свою позицию». А 5 мая, на саммите Европейского политического сообщества в Ереване, провозгласил «Европу, простирающуюся от Исландии до Кавказа». Размах впечатляет.
В 2023—2025 годах между Францией и Китаем подписан ряд соглашений о сотрудничестве в высокотехнологичных областях: ИИ, авиация, космос, ядерная и «зеленая» энергетика. РЗМ и КМ затрагиваются косвенно, но все эти отрасли без них немыслимы. Одновременно в марте—апреле текущего года Франция и Япония договорились «укреплять сотрудничество в сфере поставок редкоземельных металлов, чтобы снизить зависимость от Китая».
Если вычислить результирующий вектор, вывод прост: устами Макрона Франция, вслед за Канадой, объявила себя потенциальным мировым лидером.
Германия: тот же курс, другая риторика
Еще один кандидат — Германия. Напрямую про «диктат США и Китая» она не говорит, но с 2022 года активно продвигает идею объединения «средних держав», во многом повторяя тезисы Канады и Франции. Геополитический вектор интересов Берлина среди «перспективных экономик» — ЮАР, Бразилия, Индия. Канада тоже уже присматривается к Бразилии, Индии и Японии.
Пересечение интересов очевидно. Но станет ли глобальная экономика «равноправной» и «многополярной», если роль планетарного лидера получит Канада, Франция или Германия? Чтобы ответить, вернемся к Канаде.
«Покупай канадское»: протекционизм как заявка на лидерство
Как указано на сайте Министерства государственных услуг и закупок, с 16 декабря 2025 года Канада реализует программу «Покупай канадское». При стратегических федеральных закупках преимущество отдается канадским производителям. Учитывается не только происхождение сырья и комплектующих, но и вклад в НИОКР. Сталь, алюминий и древесина для крупных федеральных и оборонных проектов должны быть только канадскими. Ведется пропаганда импортозамещения и среди рядового населения.
Для страны, претендующей на лидерство, это логично. Пока результаты положительные: по данным Financial Post, объем прямых иностранных инвестиций достиг в прошлом году 96,8 млрд долларов — максимум за 20 лет. Торговые войны с США подняли волну патриотизма: канадцы стали меньше ездить в Штаты, больше — по своей стране и за рубеж. Малый бизнес питает большие надежды.
Но протекционизм неизбежно ведет к росту цен. Себестоимость продукции увеличится на всех этапах — от заготовки сырья до продажи: цена труда канадского рабочего несопоставима с азиатской. В сфере госзаказов это скажется на людях через повышение налогов. В сфере потребления — напрямую, через ценники. Плюс неизбежный «эффект домино».
Старший экономист Montreal Economic Institute Винсент Гелосо предупреждает, что «протекционизм приведет к коррупции и снизит качество товаров из-за падения конкуренции». С тезисом о коррупции можно спорить — она прекрасно процветает и без протекционизма. А вот насчет качества ситуация сложнее.
Когда патриотизм схлынет, а деньги считать придется по-прежнему, потребитель начнет требовать долговечности. Вещи станут «многоразовыми». В прошлом останутся смартфоны с несменяемыми аккумуляторами, мебель, разваливающаяся под весом чемодана, и компьютеры, «устаревающие» быстрее, чем успеваешь их освоить. Но это неизбежно снизит объемы потребления — до уровня необходимого и достаточного. А это удар по транснациональным корпорациям. Вот первая причина, почему разговоры о реиндустриализации на Западе остаются разговорами.
Почему Запад не может вернуться к производству
Вторая причина — в людях. С 1970-х годов на Западе прошло три волны деиндустриализации. Выросло три поколения, в основной массе не знающих, что такое созидательный труд. Они не видят в нем ни смысла, ни ценности и не готовы платить за смену цивилизационного курса.
Третья причина — «лишние люди». Предприятия эпохи «Индустрии 4.0» не нуждаются в массовом рабочем классе. Им нужно небольшое количество специалистов высочайшей квалификации — условно, слесарь-наладчик с двумя высшими образованиями. Если речь не об отдельных заводах, а о структуре экономики, неизбежен вопрос: куда деть остальных?
Варианты решения существуют — например, «сетевая промышленность». Но все они требуют смены общественного строя, отказа от либеральной модели, многолетней работы с населением. Запад идет наиболее простым путем: фактически смиряется с сокращением населения, не предлагая альтернативной модели занятости и целеполагания.
Демографический спад в западных странах — результат множества факторов: урбанизации, роста стоимости воспитания детей, изменения ценностных ориентиров. Но показательно, что ни одно западное правительство не предпринимает системных мер для его преодоления.
Кризис целеполагания: главная болезнь Запада
Подведем промежуточный итог. Какая бы страна «цивилизованного мира» ни стала его лидером, в отношении «третьих стран» она неизбежно будет воспроизводить неоколониальную модель. Но проблема глубже: Запад утратил цель существования, выходящую за рамки потребления.
Если бегло вспомнить историю, множество больших и сильных государств рушились именно тогда, когда достигали изобилия, но теряли смысл. Поздний Рим, погрязший в роскоши и зрелищах, при деградирующей армии и разрушенном гражданском этосе. Позднеосманская империя, застывшая в самодовольстве на фоне индустриализации соседей. Испанская империя, захлебнувшаяся в золоте колоний, но утратившая производительную экономику.
Закономерность одна: цивилизация жизнеспособна, пока у нее есть Цель — частично достижимая в каждый момент, но никогда не достижимая во всей полноте. Когда цель подменяется комфортом, начинается распад.
Любопытную иллюстрацию этой закономерности дает серия зоопсихологических экспериментов американского этолога Джона Кэлхуна (конец 1960-х — начало 1970-х). В самом известном из них — «Вселенная-25» — мышиная колония была помещена в идеальные условия: вдоволь пищи, воды, отсутствие хищников, комфортная среда. После фазы роста популяции и неизбежной скученности социальная структура колонии разрушалась: падала рождаемость, росла немотивированная агрессия, появлялись особи, полностью выпавшие из социальных связей. Колония вымирала.
Разумеется, прямая экстраполяция поведения мышей на человеческое общество некорректна — люди обладают культурой, институтами, способностью к рефлексии. Кэлхун изучал прежде всего эффекты социальной плотности, а не «отсутствия цели» как таковой.
Тем не менее параллель напрашивается: общество, лишенное вызовов и осмысленной деятельности, деградирует — независимо от уровня материального благополучия. Социологические данные это подтверждают: рост «смертей отчаяния» в США (исследования Кейса и Дитона), эпидемия одиночества, падение показателей субъективной осмысленности жизни по опросам Gallup и Pew.
Запад не может преодолеть этот кризис, не изменившись кардинально. Но меняться он уже не способен — слишком глубоко укоренилась модель, в которой потребление заменяет цель.
Культурный код: почему модель воспроизводится
Чтобы понять устойчивость неоколониальной модели, стоит обратиться к культурной истории Запада.
Со времен эпохи Просвещения европейская цивилизация выстроила иерархическую картину мира: «белый господин», «послушный дикарь» (абориген, принявший роль слуги) и «злобный варвар» (абориген, отказавшийся подчиняться). Эта схема проходит через всю западную культуру последних двух веков — от колониальных романов до современной внешней политики.
«Человеческие зоопарки», где европейцам демонстрировали «примитивный быт дикарей», существовали вплоть до конца 1950-х годов. Как отмечает социолог Нира Юваль-Дейвис в работе «Гендер и нация», евгенику и принудительную стерилизацию «неполноценных» придумали не в Третьем рейхе, а в США еще в 1920-х, и практиковали в ряде штатов вплоть до 1970-х. Не отставали Великобритания и другие страны.
Эта модель воспроизводится не потому, что она «записана в генах» — а потому, что она глубоко встроена в институты, образование, массовую культуру и политические практики. Три поколения деиндустриализации закрепили ее дополнительно: если ты не производишь, ты можешь существовать только за счет тех, кто производит. А значит — нужен кто-то «внизу».
Характерный пример воспроизводства подобных схем мы видим в Прибалтике, особенно в Латвии. Здесь не раз публично звучала мысль, что «русский язык — это язык маргиналов и чернорабочих», а русский, стремящийся чего-то достичь, неизбежно переходит в «латышскость».
Исторический контекст объясняет эту установку. Почти весь период формирования латышской идентичности прошел под властью остзейских немцев. «Латыш» было не столько национальностью, сколько сословным обозначением — крестьянин, батрак, слуга. Чтобы подняться по социальной лестнице, латыш должен был онемечиться.
Эта историческая модель — «чтобы быть хозяином, нужно стать похожим на хозяина» — воспроизводится сегодня, только в роли «немецких баронов» латышские элиты воображают уже себя. Отсюда — легкость, с которой Латвия приняла роль младшего партнера Запада.
Но у русских — иная историческая модель. Иной опыт государственности, иное отношение к внешнему давлению. «Латышская» схема с русскими не работает — и это источник постоянного раздражения для тех, кто пытается ее применить.
Примечательно, что в последние годы развивается эпигенетика — наука о том, как стрессовый опыт может влиять на активность генов у потомков. Исследования на потомках переживших Холокост (работы Рейчел Йехуды, 2015—2016) показали корреляции в метилировании определенных генов, связанных со стрессовой реакцией.
Однако эти результаты получены на малых выборках (порядка 30 человек), не воспроизведены независимыми группами, и научное сообщество далеко от консенсуса по этому вопросу. Тем более нет оснований переносить выводы индивидуальной эпигенетики на целые народы.
И все же сама гипотеза заслуживает внимания: если культурная передача травмы и исторического опыта — факт бесспорный, то вопрос о том, существует ли параллельный биологический канал такой передачи, остается открытым.
Возможно, в будущем эпигенетические исследования дополнят инструментарий социально-политической аналитики. Пока же корректнее говорить об исторической и культурной памяти народов — а она вполне объясняет и устойчивость западного колониального мышления, и невосприимчивость русских к навязываемым извне иерархиям.
Вместо заключения
Мир вступил в эпоху переформатирования. Вчерашние лидеры станут в лучшем случае региональными державами. На авансцену выйдут другие страны, возникнут новые союзы — экономические, военные, политические.
Но кто бы ни объявил себя новым «гегемоном» из числа западных стран, он не сможет предложить миру ничего, кроме обновленной версии колониализма. Не потому что эти страны «плохие» — а потому что системный кризис Запада (утрата производительной базы, демографический спад, отсутствие целеполагания) не оставляет им иного варианта, кроме эксплуатации «периферии».
Вся проблема в том, что вчерашняя «периферия» уже не нуждается в таком «гегемоне». И не позволит ему состояться.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Ростислав Ищенко
политолог, дипломат, публицист
МИР, В КОТОРОМ НЕТ МИРА
Противостояние усиливается
Alex Repin
КРОВАВЫЙ СЛЕД ИМПЕРИИ
Как Британия пытала и вешала кенийцев, прикрываясь «цивилизаторской миссией»
Дмитрий Кириллович Кленский
писатель, журналист, общественный деятель
ЛАРРИ ДЖОНСОН О ПЛАНЕ ПУТИНА
Бывший аналитик ЦРУ Ларри Джонсон – тоже рука Москвы?
Рус Иван
Русский Человек. Ветеран. Участник прошлых, нынешних и будущих.
НАДЕЖДЫ УКРАИНЫ НА ПОБЕДУ НАД РОССИЕЙ ТАЮТ
WP: руководство Украины в отчаянии из-за упущенных шансов на победу