Русский язык
31.08.2026
Дмитрий Котов
ЯЗЫК, В КОТОРОМ НЕТ СЛОВА ПОДШИПНИК
Как «национальный ренессанс» оставил постсоветское пространство без сопромата
-
Участники дискуссии:
48 -
Последняя реплика:
17 дней назад
Нашёл на Ютубе любопытное видео с канала «Филиал Карамзина», содержанием которого хочу поделиться с членами Клуба. Тема сухая на первый взгляд, но с последствиями, которые до сих пор аукаются на всём постсоветском пространстве: что случилось с наукой и техникой, когда республики массово отказались от русского как рабочего языка.
1988 год, полёт «Бурана» в автоматическом режиме. Титан плавили в Казахстане, электронику паяли в Прибалтике, расчёты вели в Киеве, запускали с Байконура русские, украинцы, белорусы, армяне и узбеки, которые матерились… простите, общались на одном универсальном языке — русском техническом.
А через пару лет Союз лопнул, как шарик, надутый амбициями, и на сцену ворвался его величество «Национальный Ренессанс»: внезапно выяснилось, что строить суверенное государство гораздо приятнее, если запретить язык бывшей метрополии. Вместе с Пушкиным и Достоевским под каток отмены попали сопромат, теормех, ядерная физика и аэродинамика.
Термины, которых не было
До начала 1990-х около 90% мировой научной литературы публиковалось на двух языках — английском и русском. Русский был не просто языком общения для трёхсот миллионов человек, а операционной системой советской науки, в которую десятилетиями вшивались миллионы узкоспециализированных терминов.
После 1991-го логика национальных лингвистических комиссий была простой: «Галя, у нас отмена! Это имперские слова! Будем придумывать свои, исконные!» Дальше — цирк с конями, достойный премии Дарвина от мира лингвистики: языковеды-пуристы конструировали технические термины из корней национальных языков и порой выдавали таких франкенштейнов, что седые профессора в отчаянии пачками глотали валидол. В некоторых республиках Средней Азии и Кавказа дело дошло до перевода анатомических терминов многоэтажными описательными конструкциями — лекция по нормальной анатомии стала звучать как эпос про богатырей, где печень мужественно сражается с желчью при поддержке великого хана желудка.
С сопроматом вышло ещё хуже. Дисциплина требует хирургической точности формулировок: ошибка в «пределе текучести» или «касательном напряжении» — и мост падает в реку. Когда термины переводили на скорую руку силами филологов, а не инженеров, у новых слов появлялись двойные и тройные бытовые значения — вместо «усиления несущей конструкции» инженер читал что-то вроде «поддержки тяжело нагруженной балки-брата». Понимание технического текста упало до уровня перевода с АлиЭкспресс.
Как языковые экзамены выгнали заводы
Экономика рухнула не только из-за разрыва логистических цепочек между республиками. Вторая половина правды — массовый исход инженерных кадров, спровоцированный языковой политикой.
В начале 90-х во многих новых странах появились «языковые инспекции»: не сдал экзамен по титульному языку — увольнение. К главному инженеру теплоэлектроцентрали, отдавшему предприятию тридцать лет, приходит молодой чиновник и просит прочитать стихотворение на госязыке или перевести инструкцию к турбине без словаря. Инженер смотрит на него, как Ленин на буржуазию, собирает чемодан и уезжает в Россию.
Только из Средней Азии в 90-е выехало более трёх миллионов русскоязычных специалистов. В Прибалтике та же логика ударила по конкретным предприятиям: ВЭФ и «Радиотехнику» в Риге, выпускавшие сложнейшую электронику и телефонные станции мирового уровня, ликвидировали под лозунгом «не нужны большие грязные оккупационные заводы, будем развивать экологичный туризм и сельское хозяйство». Пацан сказал — пацан сделал: оборудование распродали, корпуса забросили или отдали под торговые центры.
Научная сфера пострадала не меньше. Академии наук остались без бюджетов и без связи с коллегами — того самого «usb-кабеля», которым десятилетиями был единый язык. Учить английский с нуля пятидесятилетнему физику-ядерщику в Риге, Душанбе или Ереване без денег и электричества в 90-е — задача со звёздочкой. Запад в итоге перекупил единичных гениев, а остальные исследовательские центры превратились в ангары с устаревшим оборудованием, где постаревшие профессора за копейки охраняли советские осциллографы от мародёров.
Учебники, которых никто не написал
Линейка вузовских учебников для технического университета создаётся десятилетиями и требует сотен авторов, редакторов, рецензентов. Перевести десятитомный «Курс теоретической физики» Ландау и Лифшица силами двух филологов за пару месяцев или даже лет — невозможно физически.
В итоге в 90-е и нулевые сложилась шизофреническая ситуация: преподавание в вузах официально шло на государственном языке, инспекторы ходили по лекциям и проверяли, не скатился ли лектор на русский — а вся техническая литература в библиотеках оставалась на русском, изданная в 1980-х в «Мире» и «Науке». Студентам оставалось либо тайком учить русский технический, либо переводить советские мануалы через пень-колоду со словарём. В республиках рождались свои локальные мемы: старые советские методички ксерокопировали до состояния «шрифта серых пятен» и пытались сдавать работы преподавателям, которые сами порой с трудом подбирали слова на госязыке для описания сложных химических реакций.
Словарь, который прятали в сейфе
Реальная история — из середины 90-х. Одну из постсоветских авиаремонтных баз обязали срочно перевести все регламенты техобслуживания самолётов на государственный язык — комиссией из филологов, без «старых имперских технарей». Термин «усталостное напряжение металла» перевели буквально: получилась «усталость и нервозность железа», как будто металл просто плохо поспал и у него стресс. В регламенте проверки деталей вместо конкретных цифр по дефектоскопии появился поэтический бред про то, что нужно «проверить, не выглядит ли деталь слишком напряжённой».
Авиамеханики отказались выпускать самолёты в рейс по таким бумагам — начался настоящий бунт технарей. Главный инженер базы тайно, под угрозой увольнения, достал из сейфа старый советский русско-национальный словарь технических терминов редакции 70-х, официально изъятый из библиотек «за идеологическую неверность». Техники ночью в подсобке ручкой, поверх новеньких патриотичных бланков, возвращали русские ГОСТовские формулировки — чтобы самолёты просто не начали падать людям на головы. Катастрофу предотвратили не чиновники с портфелями, а механик с изъятым советским справочником.
Физику не обманешь законами парламента.
Подробнее — в самом видео
Ваше мнение, коллеги: можно ли строить сопромат на любом языке было бы желание — или дело всё-таки не в желании, а в том, что за плечами у языка полтора века накопленной инженерной практики, которую не заменить никакими популистскими политическими хотелками?
1988 год, полёт «Бурана» в автоматическом режиме. Титан плавили в Казахстане, электронику паяли в Прибалтике, расчёты вели в Киеве, запускали с Байконура русские, украинцы, белорусы, армяне и узбеки, которые матерились… простите, общались на одном универсальном языке — русском техническом.
А через пару лет Союз лопнул, как шарик, надутый амбициями, и на сцену ворвался его величество «Национальный Ренессанс»: внезапно выяснилось, что строить суверенное государство гораздо приятнее, если запретить язык бывшей метрополии. Вместе с Пушкиным и Достоевским под каток отмены попали сопромат, теормех, ядерная физика и аэродинамика.
Термины, которых не было
До начала 1990-х около 90% мировой научной литературы публиковалось на двух языках — английском и русском. Русский был не просто языком общения для трёхсот миллионов человек, а операционной системой советской науки, в которую десятилетиями вшивались миллионы узкоспециализированных терминов.
После 1991-го логика национальных лингвистических комиссий была простой: «Галя, у нас отмена! Это имперские слова! Будем придумывать свои, исконные!» Дальше — цирк с конями, достойный премии Дарвина от мира лингвистики: языковеды-пуристы конструировали технические термины из корней национальных языков и порой выдавали таких франкенштейнов, что седые профессора в отчаянии пачками глотали валидол. В некоторых республиках Средней Азии и Кавказа дело дошло до перевода анатомических терминов многоэтажными описательными конструкциями — лекция по нормальной анатомии стала звучать как эпос про богатырей, где печень мужественно сражается с желчью при поддержке великого хана желудка.
С сопроматом вышло ещё хуже. Дисциплина требует хирургической точности формулировок: ошибка в «пределе текучести» или «касательном напряжении» — и мост падает в реку. Когда термины переводили на скорую руку силами филологов, а не инженеров, у новых слов появлялись двойные и тройные бытовые значения — вместо «усиления несущей конструкции» инженер читал что-то вроде «поддержки тяжело нагруженной балки-брата». Понимание технического текста упало до уровня перевода с АлиЭкспресс.
Как языковые экзамены выгнали заводы
Экономика рухнула не только из-за разрыва логистических цепочек между республиками. Вторая половина правды — массовый исход инженерных кадров, спровоцированный языковой политикой.
В начале 90-х во многих новых странах появились «языковые инспекции»: не сдал экзамен по титульному языку — увольнение. К главному инженеру теплоэлектроцентрали, отдавшему предприятию тридцать лет, приходит молодой чиновник и просит прочитать стихотворение на госязыке или перевести инструкцию к турбине без словаря. Инженер смотрит на него, как Ленин на буржуазию, собирает чемодан и уезжает в Россию.
Только из Средней Азии в 90-е выехало более трёх миллионов русскоязычных специалистов. В Прибалтике та же логика ударила по конкретным предприятиям: ВЭФ и «Радиотехнику» в Риге, выпускавшие сложнейшую электронику и телефонные станции мирового уровня, ликвидировали под лозунгом «не нужны большие грязные оккупационные заводы, будем развивать экологичный туризм и сельское хозяйство». Пацан сказал — пацан сделал: оборудование распродали, корпуса забросили или отдали под торговые центры.
Научная сфера пострадала не меньше. Академии наук остались без бюджетов и без связи с коллегами — того самого «usb-кабеля», которым десятилетиями был единый язык. Учить английский с нуля пятидесятилетнему физику-ядерщику в Риге, Душанбе или Ереване без денег и электричества в 90-е — задача со звёздочкой. Запад в итоге перекупил единичных гениев, а остальные исследовательские центры превратились в ангары с устаревшим оборудованием, где постаревшие профессора за копейки охраняли советские осциллографы от мародёров.
Учебники, которых никто не написал
Линейка вузовских учебников для технического университета создаётся десятилетиями и требует сотен авторов, редакторов, рецензентов. Перевести десятитомный «Курс теоретической физики» Ландау и Лифшица силами двух филологов за пару месяцев или даже лет — невозможно физически.
В итоге в 90-е и нулевые сложилась шизофреническая ситуация: преподавание в вузах официально шло на государственном языке, инспекторы ходили по лекциям и проверяли, не скатился ли лектор на русский — а вся техническая литература в библиотеках оставалась на русском, изданная в 1980-х в «Мире» и «Науке». Студентам оставалось либо тайком учить русский технический, либо переводить советские мануалы через пень-колоду со словарём. В республиках рождались свои локальные мемы: старые советские методички ксерокопировали до состояния «шрифта серых пятен» и пытались сдавать работы преподавателям, которые сами порой с трудом подбирали слова на госязыке для описания сложных химических реакций.
Словарь, который прятали в сейфе
Реальная история — из середины 90-х. Одну из постсоветских авиаремонтных баз обязали срочно перевести все регламенты техобслуживания самолётов на государственный язык — комиссией из филологов, без «старых имперских технарей». Термин «усталостное напряжение металла» перевели буквально: получилась «усталость и нервозность железа», как будто металл просто плохо поспал и у него стресс. В регламенте проверки деталей вместо конкретных цифр по дефектоскопии появился поэтический бред про то, что нужно «проверить, не выглядит ли деталь слишком напряжённой».
Авиамеханики отказались выпускать самолёты в рейс по таким бумагам — начался настоящий бунт технарей. Главный инженер базы тайно, под угрозой увольнения, достал из сейфа старый советский русско-национальный словарь технических терминов редакции 70-х, официально изъятый из библиотек «за идеологическую неверность». Техники ночью в подсобке ручкой, поверх новеньких патриотичных бланков, возвращали русские ГОСТовские формулировки — чтобы самолёты просто не начали падать людям на головы. Катастрофу предотвратили не чиновники с портфелями, а механик с изъятым советским справочником.
Физику не обманешь законами парламента.
Подробнее — в самом видео
Ваше мнение, коллеги: можно ли строить сопромат на любом языке было бы желание — или дело всё-таки не в желании, а в том, что за плечами у языка полтора века накопленной инженерной практики, которую не заменить никакими популистскими политическими хотелками?
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Евгения Шафранек
Редактор интернет-журнала Brunch.lv
КУЧКУЮТСЯ И ГОВОРЯТ ПО-РУССКИ
Тени Прибалтики
ОБЫКНОВЕННЫЙ ЭТНОЦИД
Почему латышские родители требуют запретить русским детям говорить по-русски
Николай Кабанов
Политик, публицист
ПОХИТИТЕЛИ КНИГ
Где теперь можно будет достать литературу на русском?
Александр Филей
Латвийский русский филолог
ОПЫТ АФРИКИ И АНГОЛЫ
Для постсоветского пространства