ХЛЕБНЫЙ СУП :: IMHOclub - Территория особых мнений

Литературный кружок

Сегодня

Товарищ Кац

ХЛЕБНЫЙ СУП

Беседы с Сёмой

Участники дискуссии:

5

6
Последняя реплика:

2 часа назад

Сергей Леонидов, Ярослав Александрович Русаков, Андрей Батурин, Рус Иван, Товарищ Кац

Всё началось с буханки хлеба.

В русский магазин на нашей улице — а их в Бат-Яме, слава Богу, хватает — завезли тёмный ржаной. Кирпичик, плотный, с той самой кисло-сладкой коркой. Я взял его в руки, поднёс к лицу — и шестьдесят лет куда-то делись. Стою между полкой с халвой и холодильником с кошерными полуфабрикатами, нюхаю хлеб, как дурак, а внутри уже мамина кухня, зима, окно в наледи, и она режет вчерашний ржаной в кастрюлю.

И я решил сварить хлебный суп. Мамин. Кто не рижанин, тот не поймёт, и Бог с ним. А кто рос там — тот знает. Тёмный хлеб размочить, проварить с сухофруктами, с корицей, с горстью изюма, дать настояться, а сверху — взбитые сливки, шапкой. Сладкий, тёмный, тёплый. Лакомство детства, которое мама ставила перед тобой, и пока стояла эта тарелка, ничего плохого в мире случиться не могло.

Я провозился полдня. Резал, размачивал, томил на медленном. Читал рецепты и смотрел видео в интернете. Две кастрюли с загадочным содержимым ушли в помойку, но в итоге всё же что-то получилось. Налил в тарелку и — заключительный аккорд — взбил сливки и торжественно возложил сладкую шапку сверху. Сел. Зачерпнул.
И — не то.

Не невкусно. На любителя. Вкусно даже. Но не то. Не мамин. Какая-то нота не та, не доберу какая, а она-то всё и держала. Я съел ложку, вторую, отставил. Сидел и злился, как ребёнок. Полдня возня, тёмный ржаной из-за моря, всё по науке — и мимо.

Я открыл ноутбук и набрал Сёму. Среди дня, в будний день, безо всякого повода — просто стало невыносимо, что я сижу один за этой неправильной тарелкой.

Он возник на экране — лампа справа, чай в руке.
— Ты что среди дня? — говорит. — Случилось что?
— Случилось. Я сварил хлебный суп, и он не получился. Веришь — настоящий ржаной достал, бился полдня. Не тот, и всё тут.
Сёма посмотрел на меня поверх чашки.
— А, — говорит. — Это.

Я и обрадовался даже. Думал — сейчас посочувствует, мы с ним по-стариковски повздыхаем, что вот, мол, за морем человек мается без своего хлеба. У меня уже и зависть приготовлена была, лёгкая такая: тебе-то, Сёма, хорошо. У вас он настоящий, под боком. Сходил на угол — и ешь, какой мама варила. Я уже рот открыл это сказать.
— Ел вчера, — сказал Сёма раньше меня. — В Лидо, на Краста. Две порции взял.
Помолчал.
— Сварен как надо. Всё по правилам. И сливки, и корица, и изюм.
Отпил чая.
— Не тот.
И вот тут пол ушёл у меня из-под ног — там, где я его не ждал.
— Это не хлеб, — сказал Сёма. — И не сливки. И не море твоё. Это рецепторы.

Я не понял.
— Вкусовых сосочков у человека к старости становится меньше. Обоняние садится. К нашим годам — на треть, а у кого и на половину. А вкус на девять десятых из запаха и состоит. Мы с тобой уже не та аппаратура, которая ела тот суп. Прибор состарился. Хоть что в него залей — покажет не то.

Сказал — и отпил чая, спокойно, будто диагноз поставил. Он так всю жизнь умел: назвать вещь, от которой у тебя обрывается внутри, ровным голосом, каким говорят «сто семьдесят на сто тридцать, ничего страшного».

Я сидел над остывшей тарелкой и думал: вот оно что. Я ведь винил хлеб. Думал — достану правильный, и вернётся. А возвращать нечем. Вкус-то никуда не делся, его в том же Лидо подают. Это мы разучились его воспринимать. Тело отпускает прошлое раньше, чем мы соглашаемся отпустить сами. Сперва из языка, потом из носа — а память цепляется до последнего, варит этот суп среди буднего дня и не может взять в толк, почему не тот.
— А помнишь «Лягушатник»? — говорю.
И сам почувствовал, как потеплело внутри от одного слова.
— Ну а как, — сказал Сёма. — Дзирнаву. Мороженое.

«Лягушатник». Мы туда бегали мальчишками, вдвоём, через полгорода. Брали взбитые сливки с вишнёвым вареньем — высокую вазочку, и ложечка длинная, чтоб со дна доставать. Сидели, болтали ногами, и нам казалось, что лучше этого на свете нет и быть не может. А его и не было лучше. Мы просто были правы тогда — нам было по двенадцать, и мы умели быть правыми.
— Тётя Зента за стойкой, — говорю. — Помнишь? Она нам с горкой накладывала.
— Зента, — кивнул Сёма. И тут же: — Или Велта. Нет, точно, Зента. Тихая такая. И добрая. Сливок не жалела. Меня раз спросила, почему я такой худой, и положила двойную порцию. Я с тех пор к ней и ходил, как на работу.

Я засмеялся. Он — почти.
— А «Лягушатника» давно нет, — сказал Сёма. — Там теперь не то контора, не то банк. Я мимо хожу иногда, не смотрю даже. Не на что там смотреть.
И повёл плечами — будто стряхнул невидимый груз. Сёма не станет стоять под бывшими окнами и вздыхать. Это я мастер оплакивать, у меня времени на это много. А он мимо — и дальше. Снесли — и снесли.

Я хотел было сказать ему что-то про это, да передумал. И сказал другое:
— А суп-то я не себе варил. Внук сегодня придёт.
— Хлебный суп? — Сёма усмехнулся. — Так он же не поймёт. Что это за «наше» такое.
— Не поймёт, — согласился я. — Прибежит с тренировки голодный, как волк, — что под руку попадёт, то и метёт. А я ему — суп. Пусть попробует.

И тут он как раз и пришёл — хлопнула дверь, бухнул рюкзак, и он влетел на кухню, потный, длинный, в наушниках. «Саба, есть что пожевать? Умираю». Увидел кастрюлю, заглянул — что это? Я говорю: попробуй. Зачерпнул, сел, ест.

И вот он ест мой «неправильный» суп — две тарелки, потом скребёт по дну, — и говорит с набитым ртом: «Вкусно! А что это?» Я смотрю на Сёму в экране. Сёма смотрит на меня. И оба молчим. Потому что для мальчишки это — тот самый его суп. Правильный. Единственный, который он знает. Тёмный, сладкий, тёплый — еда, которую сварил саба, и пока стоит эта тарелка, ничего плохого в мире случиться не может.

Он будет помнить этот вкус всегда. Именно этот. А когда-нибудь, через шестьдесят лет, где-нибудь — я даже не знаю где, и думать не хочу где, — он сварит его сам. Для своего внука. И выйдет не то. И не доберёт он, какая нота не та. И некому будет позвонить и спросить.
— Сёма, — говорю. — Позвать его? Поздороваться?
— Давай, — сказал Сёма. И впервые за весь разговор расправился, подтянулся к камере — будто и не диагност вовсе, а просто старик, которому сейчас покажут чужого выросшего внука, и это хорошо.

Я развернул ноутбук к столу.
— Это деда Сёма. Из Риги. Мы с ним в твои годы за мороженым бегали.

Внук стащил один наушник, махнул в экран ложкой:
— Шалом!
— Здравствуй, здравствуй, — сказал Сёма. — Ешь, ешь. Растёшь.

Мальчишка снова уткнулся в тарелку. А мы с Сёмой, два старика по разные стороны моря, смотрели, как он доедает наш вкус, которого уже нет, — и которого у него теперь полная тарелка.

И вся жизнь впереди.