ЛАТВИЯ. ОБРАЗОВАНИЕ
Сегодня
Товарищ Кац
ГРАММАТИКА УПРАВЛЯЕМОЙ ЧЕРЕЗВЫЧАЙНОСТИ
Маленький разбор большого государственного языка
-
Участники дискуссии:
34 -
Последняя реплика:
1 час назад
Шалом, дорогие мои. Я в этом году не поехал на 9 мая ни в Ригу, ни в Москву — здоровье уже не то, чтобы тащиться через все границы. И, может, это к лучшему. То, о чём я хочу рассказать, отсюда, из Бат-Яма, видно лучше всего: через расстояние и через возраст.
Знаете, когда я в первый раз увидел настоящее бомбоубежище? В шестьдесят втором году. Мне было одиннадцать. Югла, школа номер сорок пять, шефы — самая настоящая учебка сержантского состава в Букулты и военное училище имени Алксниса. Нас, шестиклассников, посадили в автобус и повезли. Показывать бомбоубежище. Во дворе дома оно тоже было, но с военными договориться, видимо, оказалось проще, чем с домоуправлением. Мы лазали по подвалам, нам показывали, где двери, где вентиляция, какая дверь куда и зачем. Потом, уже в девятом-десятом классе, мы рыли окопы — настоящие, не игрушечные. Зарница. Молодёжь и не вспомнит, что это такое, а старичкам объяснять не надо. Уроки военного дела. Противогаз номер три — это был мой я размер, я был мелковат.
Я тогда смеялся. И в институте смеялся. И когда меня младший лейтенант на сборах строил — тоже посмеивался. Дед мой воевал — вот это была война. А мы — туды-сюды по полосе препятствий, и в столовую. Понарошку — но всерьёз. Слушайте внимательно, дорогие мои. С этого «понарошку, но всерьёз» начинается весь наш сегодняшний разговор.
«Сохраняем спокойствие и мобилизуемся»
В апреле 2025 года президент Латвии Эдгар Ринкевич, давая интервью национальному агентству LETA, закончил длинное перечисление угроз страны короткой формулой. Двумя глаголами в одной фразе. Я цитирую дословно: «Сохраняем спокойствие и мобилизуемся».
Перечитайте, дорогие мои, медленно. Сохраняем спокойствие — и мобилизуемся. Сохраняем спокойствие — и мобилизуемся. Это, простите, на каком языке? Два глагола, требующих от человека противоположных психологических состояний одновременно. Как если бы врач сказал пациенту: «И не волнуйтесь, и пишите завещание». В нормальном русском языке это называется оксюморон. В латвийском государственном языке это, оказывается, внешнеполитическая доктрина.
Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно. Фраза-то — гениальная. Прекрасно работает. Посмотрите вокруг: люди её усвоили. Услышали. Прочувствовали. И исполняют — в той части, которая про спокойствие. Сидят в кафе. На мобилизацию у них, по понятным грамматическим причинам, не нашлось ни сил, ни времени.
Концепция, в которой ответственны все
Открываем, дорогие мои, Концепцию государственной обороны Латвии. Утверждена Сеймом 5 октября 2023 года. Первое же ключевое определение, я цитирую: оборона страны есть «совместная ответственность всего общества» — с предписанной ролью «каждого человека, разных сообществ, а также местных и национальных властей».
Слушайте внимательно. Это очень важное место. Если попытаться выяснить, кто конкретно отвечает за то, чтобы при сигнале тревоги вы знали, куда бежать, — выяснится, что отвечают все. Президент. Сейм. Министр обороны. Министр внутренних дел. Мэр. Председатель домкома. Соседка с третьего этажа. И вы сами.
В латышском фольклоре, дорогие мои, есть поговорка про общую свинью, которая не нагуливает жира. Так вот, эта поговорка только что получила официальное подтверждение на уровне основополагающего государственного документа. Когда отвечают все — не отвечает никто. Это, простите, не моё наблюдение. Это закон, который мы с вами проходили в советской очереди за колбасой, в советском ЖЭКе, в советском обкоме. И вот он вернулся — но уже на безупречном государственном языке.
Зато какая красота формулировки. Какое благородство. Каждый гражданин — соучастник обороны Отечества. Никто не остался в стороне. И, что особенно ценно, никому не выдали конкретного списка дел.
Угроза прямая — но не сегодня
Идём дальше. 24 сентября 2025 года тот же самый президент Ринкевич, выступая в Генеральной Ассамблее ООН, сформулировал положение страны с похвальной точностью. Цитата: «Подобное безрассудное поведение (России) — прямая угроза международному миру и безопасности. И мы должны действовать, чтобы остановить это, прежде чем такие действия выйдут из-под контроля».
Перечитайте, дорогие мои, медленно. Угроза — прямая. Действовать — надо. Но действовать — пока не вышло из-под контроля. То есть пока ещё держится. То есть угроза прямая, но не вполне. Это не оговорка. Это виртуозно сконструированная фраза, в которой состояние тревоги поддерживается, а необходимость немедленных действий — снимается. Один и тот же абзац работает на две взаимоисключающие функции и не разваливается. Браво.
Дома говорим одно, в Вашингтоне — другое
А теперь, дорогие мои, самое главное. В сентябре 2024 года тот же самый Эдгар Ринкевич дал интервью американскому изданию Semafor — это такой нью-йоркский политический сайт, в Латвии его читают три с половиной человека и две собаки. Иначе говоря, без свидетелей из числа избирателей.
И вот, дорогие мои, что он там сказал журналисту Бену Смиту. Цитирую дословно, по тексту от 27 сентября 2024 года: «Нам нужно понимать, что Россия, по крайней мере в обозримом будущем, не собирается атаковать страны НАТО в классическом военном смысле».
Стоп. Той самой классической военной угрозы — под которую страна перевооружается, перепахивает приграничные поля противотанковыми рвами, минирует границы, вводит обязательную службу и расходует миллиарды евро, — эту угрозу президент в разговоре с американцами называет маловероятной. А в обращении к собственным гражданам и иностранным трибунам — прямой и экзистенциальной.
Это, дорогие мои, не ложь. Я не хочу употреблять это слово. Это перекодировка. Один и тот же человек, один и тот же месяц, два разных слушателя — два разных регистра. Внутренней аудитории — мобилизационный язык. Внешней — деловой язык трезвого аналитика. И тот, и другой одинаково искренен. Просто адресован разным людям. Жители Латвии, которым повезло читать только местную латышскую прессу, узнают о существовании второй версии в последнюю очередь. Если узнают вообще.
Эмоции по госзаказу
А теперь, дорогие мои, держитесь крепче. Это надо процитировать дословно — потому что иначе вы мне просто не поверите.
На официальном сайте Министерства обороны Латвии, в разделе о стратегической коммуникации, чёрным по белому написано: «Публичная коммуникация должна формироваться через истории и их интерпретацию, позволяя гражданам создавать эмоциональные образы данного предмета».
То есть, дорогие мои, задача государственной коммуникации — не информировать гражданина, а сформировать у него эмоциональный образ. Не сообщить факт — а вызвать чувство. Это, заметьте, не разоблачение оппозиции. Это самопрезентация. Они сами это про себя написали. На государственном языке на государственном сайте. С гордостью. Под собственным гербом.
Понимаете ли вы, чьим словарём это сказано? Когда фабрикация эмоций официально объявлена методом — она перестаёт быть фабрикацией. Она становится «стратегической коммуникацией». Гениально. Так и хочется снять шляпу. Если бы не было так грустно.
Кстати, о двух стенах
Пока я тут, в Бат-Яме, упражняюсь в анализе государственного языка, в Латгалии — то есть в той самой стране, чью грамматику мы только что разбирали, — происходит дивное. Что ни ночь, то воздушная тревога. Резекне, Резекненский край, Лудзенский край, Балвский край, Краславский край. Теперь и Видземе подтягивается. Школы закрыты или переведены на дистанционку. Поезда «Зилупе — Рига» и «Индра — Рига» задерживаются. Жителям в четыре утра рассылают экстренные предупреждения об угрозе воздушных атак.
Это, дорогие мои, идеальная иллюстрация ко всему сказанному. Концепция государственной обороны в действии. Совместная ответственность всего общества в исполнении. Стратегическая коммуникация в полный рост.
Знаете, что Национальные вооружённые силы Латвии рекомендуют гражданам делать в эти волшебные ночные минуты? Я цитирую, по официальному пресс-релизу: «Оставаться в помещениях, соблюдать принцип двух стен, закрыть окна и двери». Это весь, простите, корпус указаний от государства, которое поручило вам быть совместно ответственным за оборону страны. Две стены. Закрытые окна. И сидите.
А где, прошу прощения, бомбоубежища? Где те укрытия, в которые, по простой человеческой логике, должны бы спускаться люди при еженочной воздушной тревоге? Где штаб гражданской обороны в каждом районе? Где список адресов на холодильнике, маршрут от подъезда до укрытия, сирена с понятным сигналом и понятным же сигналом отбоя? Тишина. Принцип двух стен — и спите дальше. А утром придёт сообщение, что НВС, простите, ничего не зафиксировали и тревога была превентивная. Спать не дают, что делать — не говорят.
Я бы тут сравнил с Израилем. По-человечески напрашивается: у меня над головой каждую ночь шанс получить «Хизбаллу» или, не приведи Господь, что-нибудь покрупнее. У меня в доме мамад — защищённая комната, по закону обязательная в любой новой квартире с восемьдесят восьмого года. У меня сирена, у меня приложение в телефоне, у меня в подъезде висит инструкция на трёх языках. У меня — внимание — у соседки восьмидесяти двух лет в её мамаде стоит стул, бутылка воды и радиоприёмник. На случай. Восьмидесяти двух лет. Стул и приёмник. И она знает, в какую сторону бежать.
Но я не буду, дорогие мои, сравнивать. Сравнивать ведь можно страны. А не розовое с кислым. А что здесь сравнивать? Не получится. У одной — мамад в каждой квартире, у другой — две стены и инструкция «закройте окно». У одной — пятьдесят лет работы над защитой каждого, у другой — тридцать лет блестящих речей. Это не страны разной величины. Это разные жанры. Один — государство. Другой — стратегическая коммуникация о существовании государства.
Маленькое прозаическое отступление: 259
Грамматика грамматикой, дорогие мои, но иногда хочется потрогать что-нибудь руками. Например, бомбоубежище. Раз уж нам, гражданам, поручено быть «совместно ответственными» за оборону страны, неплохо бы знать, куда нам, совместно ответственным, бежать в случае «выхода из-под контроля».
Так вот. К середине августа 2024 года, через два с половиной года после начала войны в Украине, в Латвии было обследовано 1 911 потенциальных объектов и полностью пригодными признано 259 убежищ. На страну с населением миллион восемьсот тысяч. В соседней Литве за тот же примерно срок — 4 368 убежищ. Это, дорогие мои, не опечатка. Это в семнадцать раз больше.
Двести пятьдесят девять — против четырёх тысяч трёхсот шестидесяти восьми. Я, когда первый раз это прочитал, отложил газету, налил воды, посидел. Литва — это, простите, не Швейцария. Та же Прибалтика, тот же Евросоюз, та же бывшая советская республика, та же граница с тем же соседом. Та же логика, тот же бюджет, те же декларации о приоритете безопасности. И — в семнадцать раз больше. Это разница не между бюрократиями. Это разница между двумя разными отношениями к собственному населению.
Двести пятьдесят девять, дорогие мои, — это ведь не просто цифра в отчёте. Это, простите, конкретный двор, конкретная дверь и конкретная женщина с детьми, которая бежит и не знает куда.
На днях в одной из латвийских групп в фейсбуке появился пост. Женщина пишет — буквально, я цитирую с её знаками препинания: «Тревога! Думали с детьми бежать в 4 школу! Официально это бомбоубежище. Всё закрыто! И таблички больше нету, хотя недавно была!» Прилагает фотографию двери. Дверь — самая обыкновенная, школьная, белая, с пыльным крылечком. И прилагает скриншот приложения 112.lv, где на карте — зелёный круг с цифрой 2: укрытие тут есть. Официально. По карте. По приложению министерства. А по факту, дорогие мои, по факту — закрыто. И таблички, которая ещё в сентябре была, больше нет. Растворилась. Испарилась. Вместе с совместной ответственностью всего общества.
Четыреста пятьдесят один лайк. Сто семьдесят четыре комментария. Сто двадцать один репост. Это, простите, не я придумал — это люди читают и узнают свой собственный двор. А тем временем в Рижской думе сегодня торжественно вывесили благодарность от подразделения ВСУ за отправленный транспорт для военных нужд. Ну а почему бы и нет, верно? Одним словом: табличка об убежище исчезла, зато спектакль идёт строго по расписанию. Занавес! Finita la commedia, господа! (источник).
Транспорт — туда. Благодарность — оттуда. Таблички с собственных убежищ, да и сами убежища — в небытие. Восемьдесят второй псалом, как любил говорить мой одесский дед, тут не поможет. Тут поможет только одно простое наблюдение: на одно и то же государство в один и тот же день не хватило одновременно двух вещей — таблички у школы номер четыре и здравого смысла в кабинете мэра столицы. На грамоту — хватило. На дверь — нет. Это, други мои, и есть та самая грамматика, о которой мы тут говорим: торжественная часть в полном порядке, а сама суть, ради которой всё это, простите, затевалось, — испарилась.
Безопасность, дорогие мои, напомню, объявлена главным приоритетом государственных бюджетов 2023, 2024 и 2025 годов. На приспособление зданий под убежища нужно, по оценке самого Министерства внутренних дел, 98,6 миллиона евро. В бюджете этой суммы нет. Денег просят у Брюсселя. В следующем году. Или муниципалитеты пусть берут в долг. Командовать парадом, как известно из одной книжки, собираются все. Кто командует на самом деле — история умалчивает. Платит — налогоплательщик. Чуть привычно не написал «мы с вами». Но нет. Вы. Я то в отличие от вас, дорогие мои земляки, хотя бы понимаю, за что плачу в своей стране. А вы?
Финал: язык, который выучил сам себя
Главное в латвийском государственном языке последних лет, дорогие мои, — не лозунги. Лозунги бывают везде. Главное — структура, в которой одна и та же фраза одновременно сообщает «всё крайне серьёзно» и «у нас всё под контролем». Никто её специально не разрабатывал. Она выросла сама — как лишайник на камне. Без неё политический режим неудобства и тревоги работать просто не мог.
Грамматика управляемой чрезвычайности позволяет людям не делать ничего, кроме согласия с её формой. Соглашаться с тревогой — не пугаясь. Соглашаться с мобилизацией — не мобилизуясь. Соглашаться с экзистенциальной угрозой — не покидая кафе. И всё это вместе называть гражданской позицией.
А когда приходится отвечать за конкретное — за убежище, за оповещение, за полосу препятствий, за противогаз номер три — выясняется, что отвечать-то и нечем. Грамматика великолепна, инфраструктура отсутствует. Это и есть та самая «латвийская модель»: блестящая речь, расходящаяся с собственным телом.
Я вернусь, дорогие мои, в шестьдесят второй год. Югла, школа сорок пять, шефская сержантская учебка. Подвал, в котором показывали, где какая дверь. Дверей этих, кстати, давно нет — Латвия в 2008 году официально ликвидировала 311 объектов гражданской обороны прежних времён. Тогда их посчитали ненужными. Войны не предвиделось. Был мир, ЕС, евро, тихий обыватель.
А капитан, который меня в шестьдесят восьмом строил, — он, конечно, был не светоч мысли и хам, царствие ему небесное. Но он точно знал две вещи. Первое: где в его части бомбоубежище. Второе: за это убежище отвечает он лично. Не «общество». Не «совместная ответственность». Он. Капитан Калниньш. Если что не так — спросят с него, и он это знал. Кстати, наш югловский управдом тоже это знал. И убежище во дворе нашего дома тоже было в порядке — просто нас, детей, без нужды туда не пускали.
А сейчас, дорогие мои, спросить не с кого. Потому что отвечают все. А значит — никто. И когда что-нибудь действительно выйдет из-под контроля — а по грамматике это пока ещё «не сегодня», — выяснится одна простая вещь. Тогда было понарошку, но всерьёз. А теперь всерьёз — но понарошку.
Мама моя, царствие ей небесное, в таких случаях говорила одно и то же. «Сынок, — говорила она, — слова — это слова. А ты иди посмотри, есть ли в подвале вода, целы ли двери и хватает ли свечей». Мама не знала слова «стратегическая коммуникация». И слава Богу, что не дожила. Она бы этого всего, дорогие мои, просто не вынесла.
Знаете, когда я в первый раз увидел настоящее бомбоубежище? В шестьдесят втором году. Мне было одиннадцать. Югла, школа номер сорок пять, шефы — самая настоящая учебка сержантского состава в Букулты и военное училище имени Алксниса. Нас, шестиклассников, посадили в автобус и повезли. Показывать бомбоубежище. Во дворе дома оно тоже было, но с военными договориться, видимо, оказалось проще, чем с домоуправлением. Мы лазали по подвалам, нам показывали, где двери, где вентиляция, какая дверь куда и зачем. Потом, уже в девятом-десятом классе, мы рыли окопы — настоящие, не игрушечные. Зарница. Молодёжь и не вспомнит, что это такое, а старичкам объяснять не надо. Уроки военного дела. Противогаз номер три — это был мой я размер, я был мелковат.
Я тогда смеялся. И в институте смеялся. И когда меня младший лейтенант на сборах строил — тоже посмеивался. Дед мой воевал — вот это была война. А мы — туды-сюды по полосе препятствий, и в столовую. Понарошку — но всерьёз. Слушайте внимательно, дорогие мои. С этого «понарошку, но всерьёз» начинается весь наш сегодняшний разговор.
«Сохраняем спокойствие и мобилизуемся»
В апреле 2025 года президент Латвии Эдгар Ринкевич, давая интервью национальному агентству LETA, закончил длинное перечисление угроз страны короткой формулой. Двумя глаголами в одной фразе. Я цитирую дословно: «Сохраняем спокойствие и мобилизуемся».
Перечитайте, дорогие мои, медленно. Сохраняем спокойствие — и мобилизуемся. Сохраняем спокойствие — и мобилизуемся. Это, простите, на каком языке? Два глагола, требующих от человека противоположных психологических состояний одновременно. Как если бы врач сказал пациенту: «И не волнуйтесь, и пишите завещание». В нормальном русском языке это называется оксюморон. В латвийском государственном языке это, оказывается, внешнеполитическая доктрина.
Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно. Фраза-то — гениальная. Прекрасно работает. Посмотрите вокруг: люди её усвоили. Услышали. Прочувствовали. И исполняют — в той части, которая про спокойствие. Сидят в кафе. На мобилизацию у них, по понятным грамматическим причинам, не нашлось ни сил, ни времени.
Концепция, в которой ответственны все
Открываем, дорогие мои, Концепцию государственной обороны Латвии. Утверждена Сеймом 5 октября 2023 года. Первое же ключевое определение, я цитирую: оборона страны есть «совместная ответственность всего общества» — с предписанной ролью «каждого человека, разных сообществ, а также местных и национальных властей».
Слушайте внимательно. Это очень важное место. Если попытаться выяснить, кто конкретно отвечает за то, чтобы при сигнале тревоги вы знали, куда бежать, — выяснится, что отвечают все. Президент. Сейм. Министр обороны. Министр внутренних дел. Мэр. Председатель домкома. Соседка с третьего этажа. И вы сами.
В латышском фольклоре, дорогие мои, есть поговорка про общую свинью, которая не нагуливает жира. Так вот, эта поговорка только что получила официальное подтверждение на уровне основополагающего государственного документа. Когда отвечают все — не отвечает никто. Это, простите, не моё наблюдение. Это закон, который мы с вами проходили в советской очереди за колбасой, в советском ЖЭКе, в советском обкоме. И вот он вернулся — но уже на безупречном государственном языке.
Зато какая красота формулировки. Какое благородство. Каждый гражданин — соучастник обороны Отечества. Никто не остался в стороне. И, что особенно ценно, никому не выдали конкретного списка дел.
Угроза прямая — но не сегодня
Идём дальше. 24 сентября 2025 года тот же самый президент Ринкевич, выступая в Генеральной Ассамблее ООН, сформулировал положение страны с похвальной точностью. Цитата: «Подобное безрассудное поведение (России) — прямая угроза международному миру и безопасности. И мы должны действовать, чтобы остановить это, прежде чем такие действия выйдут из-под контроля».
Перечитайте, дорогие мои, медленно. Угроза — прямая. Действовать — надо. Но действовать — пока не вышло из-под контроля. То есть пока ещё держится. То есть угроза прямая, но не вполне. Это не оговорка. Это виртуозно сконструированная фраза, в которой состояние тревоги поддерживается, а необходимость немедленных действий — снимается. Один и тот же абзац работает на две взаимоисключающие функции и не разваливается. Браво.
Дома говорим одно, в Вашингтоне — другое
А теперь, дорогие мои, самое главное. В сентябре 2024 года тот же самый Эдгар Ринкевич дал интервью американскому изданию Semafor — это такой нью-йоркский политический сайт, в Латвии его читают три с половиной человека и две собаки. Иначе говоря, без свидетелей из числа избирателей.
И вот, дорогие мои, что он там сказал журналисту Бену Смиту. Цитирую дословно, по тексту от 27 сентября 2024 года: «Нам нужно понимать, что Россия, по крайней мере в обозримом будущем, не собирается атаковать страны НАТО в классическом военном смысле».
Стоп. Той самой классической военной угрозы — под которую страна перевооружается, перепахивает приграничные поля противотанковыми рвами, минирует границы, вводит обязательную службу и расходует миллиарды евро, — эту угрозу президент в разговоре с американцами называет маловероятной. А в обращении к собственным гражданам и иностранным трибунам — прямой и экзистенциальной.
Это, дорогие мои, не ложь. Я не хочу употреблять это слово. Это перекодировка. Один и тот же человек, один и тот же месяц, два разных слушателя — два разных регистра. Внутренней аудитории — мобилизационный язык. Внешней — деловой язык трезвого аналитика. И тот, и другой одинаково искренен. Просто адресован разным людям. Жители Латвии, которым повезло читать только местную латышскую прессу, узнают о существовании второй версии в последнюю очередь. Если узнают вообще.
Эмоции по госзаказу
А теперь, дорогие мои, держитесь крепче. Это надо процитировать дословно — потому что иначе вы мне просто не поверите.
На официальном сайте Министерства обороны Латвии, в разделе о стратегической коммуникации, чёрным по белому написано: «Публичная коммуникация должна формироваться через истории и их интерпретацию, позволяя гражданам создавать эмоциональные образы данного предмета».
То есть, дорогие мои, задача государственной коммуникации — не информировать гражданина, а сформировать у него эмоциональный образ. Не сообщить факт — а вызвать чувство. Это, заметьте, не разоблачение оппозиции. Это самопрезентация. Они сами это про себя написали. На государственном языке на государственном сайте. С гордостью. Под собственным гербом.
Понимаете ли вы, чьим словарём это сказано? Когда фабрикация эмоций официально объявлена методом — она перестаёт быть фабрикацией. Она становится «стратегической коммуникацией». Гениально. Так и хочется снять шляпу. Если бы не было так грустно.
Кстати, о двух стенах
Пока я тут, в Бат-Яме, упражняюсь в анализе государственного языка, в Латгалии — то есть в той самой стране, чью грамматику мы только что разбирали, — происходит дивное. Что ни ночь, то воздушная тревога. Резекне, Резекненский край, Лудзенский край, Балвский край, Краславский край. Теперь и Видземе подтягивается. Школы закрыты или переведены на дистанционку. Поезда «Зилупе — Рига» и «Индра — Рига» задерживаются. Жителям в четыре утра рассылают экстренные предупреждения об угрозе воздушных атак.
Это, дорогие мои, идеальная иллюстрация ко всему сказанному. Концепция государственной обороны в действии. Совместная ответственность всего общества в исполнении. Стратегическая коммуникация в полный рост.
Знаете, что Национальные вооружённые силы Латвии рекомендуют гражданам делать в эти волшебные ночные минуты? Я цитирую, по официальному пресс-релизу: «Оставаться в помещениях, соблюдать принцип двух стен, закрыть окна и двери». Это весь, простите, корпус указаний от государства, которое поручило вам быть совместно ответственным за оборону страны. Две стены. Закрытые окна. И сидите.
А где, прошу прощения, бомбоубежища? Где те укрытия, в которые, по простой человеческой логике, должны бы спускаться люди при еженочной воздушной тревоге? Где штаб гражданской обороны в каждом районе? Где список адресов на холодильнике, маршрут от подъезда до укрытия, сирена с понятным сигналом и понятным же сигналом отбоя? Тишина. Принцип двух стен — и спите дальше. А утром придёт сообщение, что НВС, простите, ничего не зафиксировали и тревога была превентивная. Спать не дают, что делать — не говорят.
Я бы тут сравнил с Израилем. По-человечески напрашивается: у меня над головой каждую ночь шанс получить «Хизбаллу» или, не приведи Господь, что-нибудь покрупнее. У меня в доме мамад — защищённая комната, по закону обязательная в любой новой квартире с восемьдесят восьмого года. У меня сирена, у меня приложение в телефоне, у меня в подъезде висит инструкция на трёх языках. У меня — внимание — у соседки восьмидесяти двух лет в её мамаде стоит стул, бутылка воды и радиоприёмник. На случай. Восьмидесяти двух лет. Стул и приёмник. И она знает, в какую сторону бежать.
Но я не буду, дорогие мои, сравнивать. Сравнивать ведь можно страны. А не розовое с кислым. А что здесь сравнивать? Не получится. У одной — мамад в каждой квартире, у другой — две стены и инструкция «закройте окно». У одной — пятьдесят лет работы над защитой каждого, у другой — тридцать лет блестящих речей. Это не страны разной величины. Это разные жанры. Один — государство. Другой — стратегическая коммуникация о существовании государства.
Маленькое прозаическое отступление: 259
Грамматика грамматикой, дорогие мои, но иногда хочется потрогать что-нибудь руками. Например, бомбоубежище. Раз уж нам, гражданам, поручено быть «совместно ответственными» за оборону страны, неплохо бы знать, куда нам, совместно ответственным, бежать в случае «выхода из-под контроля».
Так вот. К середине августа 2024 года, через два с половиной года после начала войны в Украине, в Латвии было обследовано 1 911 потенциальных объектов и полностью пригодными признано 259 убежищ. На страну с населением миллион восемьсот тысяч. В соседней Литве за тот же примерно срок — 4 368 убежищ. Это, дорогие мои, не опечатка. Это в семнадцать раз больше.
Двести пятьдесят девять — против четырёх тысяч трёхсот шестидесяти восьми. Я, когда первый раз это прочитал, отложил газету, налил воды, посидел. Литва — это, простите, не Швейцария. Та же Прибалтика, тот же Евросоюз, та же бывшая советская республика, та же граница с тем же соседом. Та же логика, тот же бюджет, те же декларации о приоритете безопасности. И — в семнадцать раз больше. Это разница не между бюрократиями. Это разница между двумя разными отношениями к собственному населению.
Двести пятьдесят девять, дорогие мои, — это ведь не просто цифра в отчёте. Это, простите, конкретный двор, конкретная дверь и конкретная женщина с детьми, которая бежит и не знает куда.
На днях в одной из латвийских групп в фейсбуке появился пост. Женщина пишет — буквально, я цитирую с её знаками препинания: «Тревога! Думали с детьми бежать в 4 школу! Официально это бомбоубежище. Всё закрыто! И таблички больше нету, хотя недавно была!» Прилагает фотографию двери. Дверь — самая обыкновенная, школьная, белая, с пыльным крылечком. И прилагает скриншот приложения 112.lv, где на карте — зелёный круг с цифрой 2: укрытие тут есть. Официально. По карте. По приложению министерства. А по факту, дорогие мои, по факту — закрыто. И таблички, которая ещё в сентябре была, больше нет. Растворилась. Испарилась. Вместе с совместной ответственностью всего общества.
Четыреста пятьдесят один лайк. Сто семьдесят четыре комментария. Сто двадцать один репост. Это, простите, не я придумал — это люди читают и узнают свой собственный двор. А тем временем в Рижской думе сегодня торжественно вывесили благодарность от подразделения ВСУ за отправленный транспорт для военных нужд. Ну а почему бы и нет, верно? Одним словом: табличка об убежище исчезла, зато спектакль идёт строго по расписанию. Занавес! Finita la commedia, господа! (источник).
Транспорт — туда. Благодарность — оттуда. Таблички с собственных убежищ, да и сами убежища — в небытие. Восемьдесят второй псалом, как любил говорить мой одесский дед, тут не поможет. Тут поможет только одно простое наблюдение: на одно и то же государство в один и тот же день не хватило одновременно двух вещей — таблички у школы номер четыре и здравого смысла в кабинете мэра столицы. На грамоту — хватило. На дверь — нет. Это, други мои, и есть та самая грамматика, о которой мы тут говорим: торжественная часть в полном порядке, а сама суть, ради которой всё это, простите, затевалось, — испарилась.
Безопасность, дорогие мои, напомню, объявлена главным приоритетом государственных бюджетов 2023, 2024 и 2025 годов. На приспособление зданий под убежища нужно, по оценке самого Министерства внутренних дел, 98,6 миллиона евро. В бюджете этой суммы нет. Денег просят у Брюсселя. В следующем году. Или муниципалитеты пусть берут в долг. Командовать парадом, как известно из одной книжки, собираются все. Кто командует на самом деле — история умалчивает. Платит — налогоплательщик. Чуть привычно не написал «мы с вами». Но нет. Вы. Я то в отличие от вас, дорогие мои земляки, хотя бы понимаю, за что плачу в своей стране. А вы?
Финал: язык, который выучил сам себя
Главное в латвийском государственном языке последних лет, дорогие мои, — не лозунги. Лозунги бывают везде. Главное — структура, в которой одна и та же фраза одновременно сообщает «всё крайне серьёзно» и «у нас всё под контролем». Никто её специально не разрабатывал. Она выросла сама — как лишайник на камне. Без неё политический режим неудобства и тревоги работать просто не мог.
Грамматика управляемой чрезвычайности позволяет людям не делать ничего, кроме согласия с её формой. Соглашаться с тревогой — не пугаясь. Соглашаться с мобилизацией — не мобилизуясь. Соглашаться с экзистенциальной угрозой — не покидая кафе. И всё это вместе называть гражданской позицией.
А когда приходится отвечать за конкретное — за убежище, за оповещение, за полосу препятствий, за противогаз номер три — выясняется, что отвечать-то и нечем. Грамматика великолепна, инфраструктура отсутствует. Это и есть та самая «латвийская модель»: блестящая речь, расходящаяся с собственным телом.
Я вернусь, дорогие мои, в шестьдесят второй год. Югла, школа сорок пять, шефская сержантская учебка. Подвал, в котором показывали, где какая дверь. Дверей этих, кстати, давно нет — Латвия в 2008 году официально ликвидировала 311 объектов гражданской обороны прежних времён. Тогда их посчитали ненужными. Войны не предвиделось. Был мир, ЕС, евро, тихий обыватель.
А капитан, который меня в шестьдесят восьмом строил, — он, конечно, был не светоч мысли и хам, царствие ему небесное. Но он точно знал две вещи. Первое: где в его части бомбоубежище. Второе: за это убежище отвечает он лично. Не «общество». Не «совместная ответственность». Он. Капитан Калниньш. Если что не так — спросят с него, и он это знал. Кстати, наш югловский управдом тоже это знал. И убежище во дворе нашего дома тоже было в порядке — просто нас, детей, без нужды туда не пускали.
А сейчас, дорогие мои, спросить не с кого. Потому что отвечают все. А значит — никто. И когда что-нибудь действительно выйдет из-под контроля — а по грамматике это пока ещё «не сегодня», — выяснится одна простая вещь. Тогда было понарошку, но всерьёз. А теперь всерьёз — но понарошку.
Мама моя, царствие ей небесное, в таких случаях говорила одно и то же. «Сынок, — говорила она, — слова — это слова. А ты иди посмотри, есть ли в подвале вода, целы ли двери и хватает ли свечей». Мама не знала слова «стратегическая коммуникация». И слава Богу, что не дожила. Она бы этого всего, дорогие мои, просто не вынесла.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Игорь Гусев
Историк, публицист
ПУТЬ СООТЕЧЕСТВЕННИКА. ЧАСТЬ 6
Как обучали нас латышскому языку...
Игорь Гусев
Историк, публицист
ПУТЬ СООТЕЧЕСТВЕННИКА. ЧАСТЬ 3
Средняя школа и межнациональные эксцессы
Игорь Гусев
Историк, публицист
ПУТЬ СООТЕЧЕСТВЕННИКА. ЧАСТЬ 2
Русское сердце
Юрий Алексеев
Отец-основатель
2 МЛН УКРАИНЦАМ НА ПВО И 1 МЛН ЛАТЫШАМ НА САБЛИ
ТакЪ победимЪ!