Поехал вчера в поселок Царникава, что на Видземском побережье Рижского залива. Надо было встретиться со старым знакомым и обговорить некоторые деловые вопросы. Приехал чуть раньше назначенного времени, припарковал машину возле здания универмага в центре и стал от нечего делать бродить вокруг.

Было около двух часов дня, на улице мне навстречу попадались только старики, да малолетние дети. Но причиной малолюдия был не разгар рабочего дня, а массовая эмиграция населения за границу.
Через пять минут прогулки испытал острое чувству дежавю. Все, что попадалось мне на глаза я когда-то видел. Один к одному. вухэтажный универмаг. Маленький сельский Дом культуры. Кафе, где продавалось кофе с булками. Покосившаяся сапожная мастерская. Здание поселкового совета. Аккуратные одноэтажные домики.

Вспомнил. Все это я видел ровно сорок лет тому назад. Мы с женой приехали в начале октября в Царникаву, чтобы купить детскую коляску. Сельская местность тогда имела особый режим снабжения и в магазинах можно было купить импортные товары, которые в столичную торговую сеть не попадали. Только ехать на село надо было в будний день, а то промтоварные магазины местное начальство закрывало по выходным — оберегало от приезжающих из столицы «нахлебников».

Вожделенная гэдеэровская коляска розового цвета стояла на втором этаже сельмага в окружении других дефицитных импортных товаров. В основном, конечно, были промтовары латвийского производства: кофемолки, миксеры, радиоприемники и проигрыватели. Отдельная полка была заполнена пластинками фирмы Мелодия. Книжный отдел был полон книг, но они были только на латышском языке, который я тогда знал плохо.

Коляска стоила под полсотни рублей, но местных жителей пугала не высокая цена, а то, что демонстрировать ее было негде. В поселке была асфальтирована только центральная улица по которой ездили машины.

Для нас цена на коляску была высокой, поскольку мы с женой были младшими научными сотрудниками с заработной платой в 150 рублей. Мне пришлось ехать летом в стройотряд и зарабатывать деньги на обеспечение ребенка и уходящей в декрет жены. Как рассказывали жившие в Царникаве друзья инженеры у них средний заработок зашкаливал за 400 рублей, а мелиораторы моего возраста получали и по 600 рублей на руки.

За прошедшие тридцать лет независимости в поселке ничего не построили. Только с универмага сняли лозунги «Выполним пятилетку в четыре года!» и «Да здравствует ленинский ЦК Компартии Латвии!» и повесили вывеску MEGO. Промышленные товары на втором этаже универмага теперь были исключительно китайского производства. Раздел «Книги» был закрыт по причине того, что читать их стало некому, да и купить селяне их больше не могли, поскольку работы в поселке не было. Об этом свидетельствовало отсутствие специфического запаха копченой салаки, который явственно чувствовался сорок лет тому назад. Запах исходил от расположенного неподалеку рыбоконсервного комбината. Рыбоконсервный комбинат уже как четверть века тому назад закрыли, рыболовецкий флот сдали на металлолом. Производства зерна, молока и мяса в районе сократилось вдвое, поскольку продавать их стало некуда. Местное начальство вспомнило благословенные советские времена и закрылись от московских «нахлебников», только не на выходные, а на все время.

Поэтому в продуктовом магазине на первом этаже сейчас продавали польские яблоки, литовское молоко и творог, узбекские дыни. Купил дыню по цене латвийской картошки. Ощущение дежавю несколько рассеялось. А тут и старый знакомый подъехал на автостоянку.
На фото: Видземское побережье