Финал

С мая по декабрь 1937 года находился в распоряжении Разведывательного управления РККА. Как вспоминала Алина Кирилловна Янсон: «Он приходил с работы задумчивый и говорил: в партии происходит что-то не то». 2 декабря 1937 года, когда Кирилл Иванович ожидал приёма Наркомом обороны для получения нового назначения, в квартиру №83 в Потаповском переулке д.9/11 в Москве пришли сотрудники НКВД. Кирилла Ивановича Янсона  арестовали, обвинив его в том, что он югославский шпион и участник фашистского заговора. При аресте были конфискованы все документы, архивы, награды, именное и охотничье оружие (он был заядлым охотником). 5 декабря арестовали и жену, её отправили в Бутырскую тюрьму, а двух сыновей – Раймонда и Эвалда — определили в спецгруппу в детский дом  в Рыбинске. 22 августа 1938 года Кирилл Янсон был расстрелян и захоронен в Коммунарке.

Латыш, комбриг, орденоносец. Это сейчас мы знаем, что такое сочетание в 1937 году – фактически смертный приговор.

Сначала пришла бумага, что «Кирилл Янсон умер в 1940 году от болезни сердца». Потом в семью приходил некий М. и каялся, что он давал показания на Кирилла Ивановича, но объяснял, что «его сильно били». А ещё в следственном деле, которое удалось увидеть в 90-х годах, был донос некоего Ивана Флоровского.

Кирилл Иванович Янсон был реабилитирован 2 мая 1956 года за отсутствием состава преступления.

Алина Янсон заболела в тюрьме туберкулёзом и поэтому была выпущена. Но выжила и прожила долгую жизнь, проработав более 30 лет в Национальной библиотеке им.В.Лациса в Риге и получив за свою работу медаль им.Крупской за достижения в области культуры. Была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и званием «Заслуженный деятель культуры Латвийской ССР», почётной грамотой Президиума Верховного Совета Латвийской ССР.

В своё время мне выпала возможность, которой я не воспользовался: стать кадровым военным и пойти по стопам деда и отца. Стать разведчиком тоже не получилось, хотя и такая возможность подвернулась.  Была ли моя жизнь лучше? Вряд ли, но она была бы совсем другой.

Инерция этой трагедии нашей семьи была столь велика, что даже в семье о ней говорили мало, боялись, что я что-то не то сболтну в школе. Кстати, да: я как-то сделал на уроке истории доклад о том, как мы были не готовы к войне, потому что перестреляли своих военачальников. И привёл известную теперь всем (а тогда – по самиздату) статистику: из пяти маршалов расстреляны трое… и т.д. Я получил пятёрку, но имел потом напряжённую беседу с завучем, который очень аккуратно подбирал слова, убеждая меня такого больше не говорить и не писать.

Не убедил.