Размышления
Сегодня
Товарищ Кац
СТУПЕНЬКА НОМЕР ШЕСТЬ
Человек, досчитавший шаги до конца света и не сбившийся
-
Участники дискуссии:
45 -
Последняя реплика:
53 минуты назад
Дорогие мои, я не собирался про это писать. Честное слово. Возраст у меня такой, что хочется про внуков, про море под Бат-Ямом, про то, как помидор на рынке стал стоить, как будто он не помидор, а билет в Большой театр. Но я наткнулся на одно слово — и сел. И сидел. Долго.
Слово было — «ступенька».
Один человек в Москве, серьёзный человек, дал интервью. И сказал так спокойно, будто речь о ремонте на лестничной клетке: по его теории эскалации до массированных ядерных ударов нужно пройти ещё около десяти-пятнадцати ступенек. Пока пройдено только пять.
Прошли пять. Осталось десять. Я перечитал три раза. Потом пошёл на кухню, налил воды, постоял у окна.
Кто считает
Чтобы вы не подумали, дорогие мои, что это какой-то городской сумасшедший с улицы или очередной телевизионный крикун — нет. Это Сергей Александрович Караганов. Доктор наук. Научный руководитель целого факультета мировой политики в Высшей школе экономики — это, для понимания, одна из лучших школ в стране. Почётный председатель Совета по внешней и оборонной политике. В позапрошлом году он сидел на главном экономическом форуме страны рядом с президентом и вёл ту самую сессию. Не из подворотни человек. С кафедры.
И вот этот человек с кафедры ещё летом двадцать третьего написал статью. Называлась она — слушайте внимательно — «Тяжкое, но необходимое решение». А когда её перепечатало государственное агентство, заголовок сделали ещё яснее: «Выбора не остаётся: России придётся нанести ядерный удар по Европе». Придётся. Понимаете? Не «не дай бог случится», а — придётся. Как зубы почистить.
Оружие Бога
Я бы, может, и прошёл мимо. Мало ли кто что пишет — бумага терпит. Но там была одна фраза, от которой у меня, старого человека, по спине прошёл холод. Он написал, что это «оружие Бога». И что, применяя его, мы «обрекаем себя на тяжкие духовные потери».
Вы это почувствовали? Человек заранее, загодя, оплакивает собственную душу. Ещё никого не убил — а уже скорбит о своих духовных потерях. О своих. Не о тех, кого там, под этим «оружием Бога», не станет. О себе. Это, дорогие мои, особый сорт людей — которые умеют горевать о себе так трогательно, что на чужих покойников уже не остаётся ни сил, ни места.
А ещё он объяснил, почему по Европе бить можно почти безопасно: американцы, мол, не станут жертвовать своим Бостоном ради какой-то Познани. Прелестно. Польский город Познань тут — разменная монета. Под ним живут люди, у них там школы и роддома, но это всё — Познань, это можно. Бостон нельзя, а Познань можно.
Я в Познани, кстати, никогда не был. Но я знаю одно: когда страну записывают в разменную монету — это уже было. Я знаю, чем это кончилось для моей родни.
Группа целей
Есть у него ещё оборот — «бить по группе целей в ряде стран». Чтобы, значит, «привести в чувство потерявших разум».
Группа целей. Я вырос среди людей, которых уже однажды записали в «группу». Не в цель ещё — просто в группу.
Ой-вей, дорогие мои. Я знаю, что бывает, когда живого человека сначала превращают в строчку. У меня дома, в Бат-Яме, стоит фотокарточка — двор на Молдаванке, тридцать восьмой год, человек двадцать, все смотрят в объектив и ещё ничего не знают. Половины из них через несколько лет не станет. Их не убивали по именам — их убивали по списку, по графе, по «группе». Сначала ты строчка в списке. Потом ты группа. Потом цель. А потом приходит эшелон — и всё. Просто всё. Между «группой» и «целью» нет никакого пробела, что бы там ни писали в умных статьях. Там эшелон.
И вот сидит образованнейший человек, доктор наук, и пишет эти два слова — «группа целей» — рядом, через пробел, не поморщившись. Как будто между «группой» и «целью» нет тех самых эшелонов. Как будто он их не проходил в школе. А он проходил, я уверен. Просто это — другое. Это же стратегия. Это же ступеньки.
И знаете, что самое горькое, дорогие мои? Этот холод — когда живых людей называют «целями» — я ведь слышу не только из Москвы. Я его слышу и здесь, в моей нынешней стране, на которую я когда-то поменял Ригу. Когда моё начальство в Иерусалиме говорит про людей по ту сторону забора тем же ровным голосом бухгалтера — у меня внутри так же стынет. Я не выбираю, чьё людоедство мне ближе. Мне ни одно не близко. Человек везде человек — или нигде не человек.
Самое главное
А вот теперь, дорогие мои, — о самом больном. Ради этого и взялся писать. Я ведь не с Запада на это смотрю. Меня мать родила благодаря советскому солдату — без него не было бы ни её, ни меня. Я — родом из СССР, поэтому его правопреемница Россия для меня не чужая страна. Поэтому мне особенно важно, кто первым сказал «стоп». А сказали — свои. Российские.
Летом двадцать третьего двадцать один человек из того самого Совета, где Караганов почётный председатель, не выдержали и подписали заявление. Серьёзные люди, специалисты по тому самому оружию — не блогеры. И написали прямо: это безответственно и провокационно, локальный конфликт легко перерастёт в глобальную ядерную войну, и репутации Совета это — «тёмное пятно».
А один из них, Рубанов, сказал такое, что я выписал себе на бумажку. Что компетенции подписавших — выше, чем у тех, кто «с лёгкостью рассуждает об угрозе жизни миллионов людей на земле, включая, а может быть, и в первую очередь, жизни россиян».
В первую очередь — россиян. Слышите? Это не я придумал, не НАТО, не Брюссель. Это сказали российские военные эксперты своему же товарищу по Совету. Прежде чем грозить чужими покойниками, посчитай своих. Десятки миллионов своих, в первую очередь. Вот кто на самом деле любит свою страну — тот, кто пишет красиво про «оружие Бога», или тот, кто холодно говорит: первыми ляжем мы сами?
Берлин
Маленькая деталь, дорогие мои. Совсем маленькая. Немецкая газета Bild как-то выяснила, что у этого пророка ядерного огня есть квартирка в Берлине. В районе Пренцлауэр-Берг, метров пятьдесят. Сдавалась за восемьсот пятьдесят евро. А ещё, говорят, была квартира в Венеции — на сервисе для туристов.
Я не злорадствую. Я просто тихо складываю одно к одному. Человек предлагает нанести удар по Европе — и держит угол в той самой Европе. Под тем самым небом, которое собрался поджечь. Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Шестая ступенька
Мне уже много лет. Мне самому эти ступеньки считать уже недолго — своих осталось наперечёт. И, может, потому меня так и переворачивает, когда заслуженный человек на кафедре так легко разбрасывается чужими годами пачками, миллионами, будто это не годы, а стреляные гильзы. Он-то своё прожил. И я своё. Но он почему-то решает за тех, кто ещё не успел.
Я много что видел. Я хоронил близких в Риге — там у меня могилы, к которым я уже никогда не вернусь. Я знаю цену слову «эшелон» и слову «похоронка» не из учебника. И когда при мне взрослый, умный, заслуженный человек считает вслух ступеньки до конца света — пять прошли, десять осталось — я не могу делать вид, что это умная стратегия. Это не стратегия. Это бухгалтерия смерти, и ведёт её человек, который заранее жалеет только себя.
Я не знаю, дойдут ли они до своей пятнадцатой ступеньки. Дай бог, чтобы споткнулись на шестой. Дай бог, чтобы свои же, российские, опять сказали «стоп» — громче, чем в прошлый раз. А я сделаю то немногое, что в моих силах. В следующем году девятого мая я опять налью свои стаканы. Четыре — за дедов. Пятый — за чужих детей, которых уже нет. И поставлю шестой. Пустой. И накрою его хлебом. За тех, кого ещё можно не убивать — если кто-нибудь наверху не дойдёт до своей последней ступеньки.
Не доходите, дорогие мои. Очень вас прошу. Не доходите.
Слово было — «ступенька».
Один человек в Москве, серьёзный человек, дал интервью. И сказал так спокойно, будто речь о ремонте на лестничной клетке: по его теории эскалации до массированных ядерных ударов нужно пройти ещё около десяти-пятнадцати ступенек. Пока пройдено только пять.
Прошли пять. Осталось десять. Я перечитал три раза. Потом пошёл на кухню, налил воды, постоял у окна.
Кто считает
Чтобы вы не подумали, дорогие мои, что это какой-то городской сумасшедший с улицы или очередной телевизионный крикун — нет. Это Сергей Александрович Караганов. Доктор наук. Научный руководитель целого факультета мировой политики в Высшей школе экономики — это, для понимания, одна из лучших школ в стране. Почётный председатель Совета по внешней и оборонной политике. В позапрошлом году он сидел на главном экономическом форуме страны рядом с президентом и вёл ту самую сессию. Не из подворотни человек. С кафедры.
И вот этот человек с кафедры ещё летом двадцать третьего написал статью. Называлась она — слушайте внимательно — «Тяжкое, но необходимое решение». А когда её перепечатало государственное агентство, заголовок сделали ещё яснее: «Выбора не остаётся: России придётся нанести ядерный удар по Европе». Придётся. Понимаете? Не «не дай бог случится», а — придётся. Как зубы почистить.
Оружие Бога
Я бы, может, и прошёл мимо. Мало ли кто что пишет — бумага терпит. Но там была одна фраза, от которой у меня, старого человека, по спине прошёл холод. Он написал, что это «оружие Бога». И что, применяя его, мы «обрекаем себя на тяжкие духовные потери».
Вы это почувствовали? Человек заранее, загодя, оплакивает собственную душу. Ещё никого не убил — а уже скорбит о своих духовных потерях. О своих. Не о тех, кого там, под этим «оружием Бога», не станет. О себе. Это, дорогие мои, особый сорт людей — которые умеют горевать о себе так трогательно, что на чужих покойников уже не остаётся ни сил, ни места.
А ещё он объяснил, почему по Европе бить можно почти безопасно: американцы, мол, не станут жертвовать своим Бостоном ради какой-то Познани. Прелестно. Польский город Познань тут — разменная монета. Под ним живут люди, у них там школы и роддома, но это всё — Познань, это можно. Бостон нельзя, а Познань можно.
Я в Познани, кстати, никогда не был. Но я знаю одно: когда страну записывают в разменную монету — это уже было. Я знаю, чем это кончилось для моей родни.
Группа целей
Есть у него ещё оборот — «бить по группе целей в ряде стран». Чтобы, значит, «привести в чувство потерявших разум».
Группа целей. Я вырос среди людей, которых уже однажды записали в «группу». Не в цель ещё — просто в группу.
Ой-вей, дорогие мои. Я знаю, что бывает, когда живого человека сначала превращают в строчку. У меня дома, в Бат-Яме, стоит фотокарточка — двор на Молдаванке, тридцать восьмой год, человек двадцать, все смотрят в объектив и ещё ничего не знают. Половины из них через несколько лет не станет. Их не убивали по именам — их убивали по списку, по графе, по «группе». Сначала ты строчка в списке. Потом ты группа. Потом цель. А потом приходит эшелон — и всё. Просто всё. Между «группой» и «целью» нет никакого пробела, что бы там ни писали в умных статьях. Там эшелон.
И вот сидит образованнейший человек, доктор наук, и пишет эти два слова — «группа целей» — рядом, через пробел, не поморщившись. Как будто между «группой» и «целью» нет тех самых эшелонов. Как будто он их не проходил в школе. А он проходил, я уверен. Просто это — другое. Это же стратегия. Это же ступеньки.
И знаете, что самое горькое, дорогие мои? Этот холод — когда живых людей называют «целями» — я ведь слышу не только из Москвы. Я его слышу и здесь, в моей нынешней стране, на которую я когда-то поменял Ригу. Когда моё начальство в Иерусалиме говорит про людей по ту сторону забора тем же ровным голосом бухгалтера — у меня внутри так же стынет. Я не выбираю, чьё людоедство мне ближе. Мне ни одно не близко. Человек везде человек — или нигде не человек.
Самое главное
А вот теперь, дорогие мои, — о самом больном. Ради этого и взялся писать. Я ведь не с Запада на это смотрю. Меня мать родила благодаря советскому солдату — без него не было бы ни её, ни меня. Я — родом из СССР, поэтому его правопреемница Россия для меня не чужая страна. Поэтому мне особенно важно, кто первым сказал «стоп». А сказали — свои. Российские.
Летом двадцать третьего двадцать один человек из того самого Совета, где Караганов почётный председатель, не выдержали и подписали заявление. Серьёзные люди, специалисты по тому самому оружию — не блогеры. И написали прямо: это безответственно и провокационно, локальный конфликт легко перерастёт в глобальную ядерную войну, и репутации Совета это — «тёмное пятно».
А один из них, Рубанов, сказал такое, что я выписал себе на бумажку. Что компетенции подписавших — выше, чем у тех, кто «с лёгкостью рассуждает об угрозе жизни миллионов людей на земле, включая, а может быть, и в первую очередь, жизни россиян».
В первую очередь — россиян. Слышите? Это не я придумал, не НАТО, не Брюссель. Это сказали российские военные эксперты своему же товарищу по Совету. Прежде чем грозить чужими покойниками, посчитай своих. Десятки миллионов своих, в первую очередь. Вот кто на самом деле любит свою страну — тот, кто пишет красиво про «оружие Бога», или тот, кто холодно говорит: первыми ляжем мы сами?
Берлин
Маленькая деталь, дорогие мои. Совсем маленькая. Немецкая газета Bild как-то выяснила, что у этого пророка ядерного огня есть квартирка в Берлине. В районе Пренцлауэр-Берг, метров пятьдесят. Сдавалась за восемьсот пятьдесят евро. А ещё, говорят, была квартира в Венеции — на сервисе для туристов.
Я не злорадствую. Я просто тихо складываю одно к одному. Человек предлагает нанести удар по Европе — и держит угол в той самой Европе. Под тем самым небом, которое собрался поджечь. Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Шестая ступенька
Мне уже много лет. Мне самому эти ступеньки считать уже недолго — своих осталось наперечёт. И, может, потому меня так и переворачивает, когда заслуженный человек на кафедре так легко разбрасывается чужими годами пачками, миллионами, будто это не годы, а стреляные гильзы. Он-то своё прожил. И я своё. Но он почему-то решает за тех, кто ещё не успел.
Я много что видел. Я хоронил близких в Риге — там у меня могилы, к которым я уже никогда не вернусь. Я знаю цену слову «эшелон» и слову «похоронка» не из учебника. И когда при мне взрослый, умный, заслуженный человек считает вслух ступеньки до конца света — пять прошли, десять осталось — я не могу делать вид, что это умная стратегия. Это не стратегия. Это бухгалтерия смерти, и ведёт её человек, который заранее жалеет только себя.
Я не знаю, дойдут ли они до своей пятнадцатой ступеньки. Дай бог, чтобы споткнулись на шестой. Дай бог, чтобы свои же, российские, опять сказали «стоп» — громче, чем в прошлый раз. А я сделаю то немногое, что в моих силах. В следующем году девятого мая я опять налью свои стаканы. Четыре — за дедов. Пятый — за чужих детей, которых уже нет. И поставлю шестой. Пустой. И накрою его хлебом. За тех, кого ещё можно не убивать — если кто-нибудь наверху не дойдёт до своей последней ступеньки.
Не доходите, дорогие мои. Очень вас прошу. Не доходите.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Александр Гапоненко
Доктор экономических наук
НЕ ВЛИВАЙТЕ МОЛОДОГО ВИНА
В старые мехи
Дмитрий Родионов
ЯДЕРНЫЙ РЕАКТОР ПОЛЬШИ
Что стоит за желанием Варшавы получить атомные бомбы?
Драгана Трифкович
Генеральный директор Центра геостратегических исследований, Белград
СЛУЧАЙ С ЗАПРЕТОМ ВЪЕЗДА В ШЕНГЕН
В Европе истину объявили угрозой нацбезопасности
Илья Фабричников
МЮНХЕНСКИЙ ГОВОР
О пользе тушения пожара керосином