ЛАТВИЯ
Сегодня
Рус Иван
Русский Человек. Ветеран. Участник прошлых, нынешних и будущих.
СТРАНА, КОТОРАЯ ПЕРЕСТАЛА МЕЧТАТЬ
А только сносит, переименовывает и запрещает
-
Участники дискуссии:
11 -
Последняя реплика:
60 минут назад
Заезжал я на прошлой неделе на Лесное кладбище. Не по делу, просто так — у меня там полстраны лежит, можно сказать. И вот гляжу: рядом, у оградки, женщина лет семидесяти что-то поправляет на могиле. Подняла голову, посмотрела на меня — узнали друг друга, оказались давние знакомые.
Поговорили о том о сём. И тут она, на полуслове, как-то горько так: «Хорошо, что мама не дожила. Она бы этого всего не вынесла». Я кивнул, попрощался, пошёл. И только в трамвае, через полчаса, до меня дошло: в нашем латвийском быту тихо появилась новая утешительная формула. Раньше говорили — «слава Богу, что мама дожила». Теперь — «слава Богу, что не дожила». И ведь никто этого вслух не обсуждает. У народа поменялась интонация на похоронах — а пресса как будто и не заметила.
Подумал я тогда про эту перевёрнутую формулу — и почти забыл. А через несколько дней, в гостях у старого друга, мне про неё напомнили. И не кто-нибудь, а восьмилетний пацан, внук моего товарища, ползавший на полу с географическим атласом. Школьное задание, Европа. Я наклонился помочь, как мне в детстве дед помогал: «Ну смотри — а это что за страна, видишь? Это вот Латвия. Это твоя страна». Парень посмотрел на меня недоумённо. Поправил терпеливо, как взрослый — непонятливого: «Не моя. У меня в Латвии бабушка. А я скоро буду жить в Германии. Так мама сказала». Восемь лет. Уже определился.
Вот, собственно, и вся статья. На этих двух сценах, в общем-то, можно было бы и закончить. Старуха, уходящая с облегчением. Ребёнок, уходящий, ещё не дойдя до пятого класса. Между ними — мы. И больше ничего. Но обо всём по порядку.
Слово, которое исчезло
В современной Латвии тихо, без указов и постановлений, вышло из употребления одно когда-то популярное словосочетание. Особенно оно пользовалось спросом лет, этак, сорок-пятьдесят тому назад. «Через двадцать лет».
Прислушайтесь к разговорам — публичным политическим, экспертным, бытовым... Его нет нигде. Причём, никто его не запрещал. Просто произносить нечего. Политический горизонт — до выборов. Экономический — до следующего транша из Брюсселя. Бытовой — до конца отопительного сезона. Семейный — до того, как ребёнок доучится и уедет.
Двадцать лет назад в этой стране всерьёз обсуждали, какой она будет в 2030 году. Сейчас обсуждают, как пережить зиму. Это и есть смена эпохи — от планирования к выживанию, чтобы не сказать доживанию. Оказывается, страна, которая не строит планов на двадцать лет вперёд, через двадцать лет таковой и не оказывается. Какое неожиданное открытие.
Было — нет — не будет
У этой страны когда-то была форма. Я имею в виду не границы и не флаг. Я имею в виду форму жизни — то, как человек в ней себя планировал. Школа — институт — распределение на завод — квартира от предприятия — дети — пенсия. Можно сейчас всё это ругать и называть «временами проклятой оппукации», право каждого. Но это была,как сейчас принято говорить, «дорожная карта» карта. Понятная любому. По ней можно было идти, можно было от неё отказаться, можно было её ненавидеть — но она существовала. Сейчас такой карты нет. Да не только такой. Никакой нет. Есть набор временных решений — контракт на год, ипотека на пять, ребёнок на лето к бабушке. И никто новую карту рисовать не собирается. Не потому, что не умеют — не для кого. Те, кому могла бы пригодиться карта будущего этой страны, давно смотрят на карты других стран. На географические атласы.
Зайдите в любой рижский квартал, где вы выросли. Постойте на углу. На углу, где была пельменная, теперь точка Bolt с тремя курьерами в одинаковых жилетках. Через дом, где раньше было ателье, теперь акуенная «шаурменная». Дальше, где была классная, знаменитая на весь город пирожковая — мини ломбард. Ещё дальше, где была книжная лавка, — вообще пусто, объявление «сдаётся в аренду» висит третий год.
Можно было бы сказать «эх, какой прекрасный был квартал». Но я не об этом. Я о том, что на месте этих кебабных, «шаурменных» и ломбардов через пять лет будет ничего. Просто ничего. Потому что и на них клиентов уже не хватает. Это не ностальгия по советской пельменной. Это констатация: квартал, в котором закрылась книжная лавка и все её соседи, — это квартал, в котором закончилась жизнь. Открываться там больше нечему.
А ещё из латвийского обихода тихо вышли слова. Целый словарь. «Молодой специалист». «Распределение». «Получил квартиру». «Пошёл по конкурсу». «Записался в очередь». «Молодёжный жилищный кооператив». «Бригада». «Наставник». Перечитываю и понимаю, что для человека до тридцати половина этих слов звучит как латынь — формально вроде понятно, практически бессмысленно. А ведь это был не просто словарь. Это была карта на словах. Если из языка исчезли все слова, описывающие устройство долгой жизни в этой стране, — значит, исчезло и устройство. Язык врать не умеет. Он раньше нас понимает, что закончилось.
Те, кому ничего не обещают
Государство, помимо прочего, — это машина обещаний. Оно говорит своим маленьким гражданам: учись, работай, расти — и тебя ждёт вот это, это и это. С любыми оговорками про очереди, партсобрания и пресловутую идеологию — машина обещаний при Союзе работала. Худо-бедно, но обещала. И выполняла свои обещания чаще, чем не выполняла.
А что сегодняшнее латвийское государство обещает первокласснику, который пошёл в школу 1 сентября? Давайте честно. Не обещает работы по специальности — сам поищет где-нибудь в Европе. А если повезёт, может быть, даже и найдёт. Не обещает квартиры — ипотека на сорок лет в стране, которая через сорок лет, возможно, существовать не будет. Не обещает врача — медицина уже сейчас последняя в Европе, а вскоре от неё останется одна вывеска. Если уже это не произошло. Не обещает пенсии — дыра в Пенсионном фонде такая, что в неё провалятся все, кто моложе сорока. Не обещает страны как таковой — год за годом страна обновляет рекорд минимума рождений за всю историю наблюдений. Сейчас новорожденных раза в три-четыре меньше, чем рождалось в восьмидесятые годы прошлого века.
Те, кто пошёл в первый класс в этом году, закончат школу в стране, население которой будет меньше среднего спального района среднего европейского города.
Что предлагают взамен? Уроки гос. мовы, уроки безопасности, рассказы о том, кто исторический враг. Идентичность вместо будущего. Это не плохо само по себе. Но завтраком из одной идентичности нельзя кормить человека двадцать лет, обещая, что потом будет ужин и все станет зашибись.
Ужина не будет. Ужин уехал в Дублин, в Берлин, в Гронинген. Ребёнок это чувствует. И получается, что восьмилетний мальчик, ткнувший в карту Германии, гораздо реалистичнее смотрит на жизнь, чем всё латвийское министерВство недообразования и Кабмин, вместе взятые.
Развязка
Государство, переставшее обсуждать своё будущее и мечтать о нём, его и не имеет. Это не метафора и не образ — это техническое описание. Если хотите, медицинский факт. Будущее — не явление природы, оно не наступает само. Это то, что страна себе придумывает, формулирует и строит. Латвия эту работу прекратила. И, что важнее, возобновлять не собирается.
Можно гадать, кто виноват — политики, элиты, история, география, погода. Можно сваливать на злых оккупантов, на Брюссель, на Кремль, на собственную лень. Толку ровно ноль. Виноватые всегда найдутся. Но будущее от этого не наступит.
Не слушайте, что они говорят. Смотрите, что они делают. Сносят, переименовывают, запрещают. И что они НЕ делают для тех, кто будет жить после нас. Не делают — ничего. Потому что в этом национально-успешном королевстве кривых зеркал иначе и быть не может.
Страна, которая перестала мечтать, ещё некоторое время просуществует. По привычке. По инерции. Пока есть кому платить за свет. А потом и свет погаснет.
И окажется, что в комнате давно уже никого нет — все тихонько собрались и ушли.
Поговорили о том о сём. И тут она, на полуслове, как-то горько так: «Хорошо, что мама не дожила. Она бы этого всего не вынесла». Я кивнул, попрощался, пошёл. И только в трамвае, через полчаса, до меня дошло: в нашем латвийском быту тихо появилась новая утешительная формула. Раньше говорили — «слава Богу, что мама дожила». Теперь — «слава Богу, что не дожила». И ведь никто этого вслух не обсуждает. У народа поменялась интонация на похоронах — а пресса как будто и не заметила.
Подумал я тогда про эту перевёрнутую формулу — и почти забыл. А через несколько дней, в гостях у старого друга, мне про неё напомнили. И не кто-нибудь, а восьмилетний пацан, внук моего товарища, ползавший на полу с географическим атласом. Школьное задание, Европа. Я наклонился помочь, как мне в детстве дед помогал: «Ну смотри — а это что за страна, видишь? Это вот Латвия. Это твоя страна». Парень посмотрел на меня недоумённо. Поправил терпеливо, как взрослый — непонятливого: «Не моя. У меня в Латвии бабушка. А я скоро буду жить в Германии. Так мама сказала». Восемь лет. Уже определился.
Вот, собственно, и вся статья. На этих двух сценах, в общем-то, можно было бы и закончить. Старуха, уходящая с облегчением. Ребёнок, уходящий, ещё не дойдя до пятого класса. Между ними — мы. И больше ничего. Но обо всём по порядку.
Слово, которое исчезло
В современной Латвии тихо, без указов и постановлений, вышло из употребления одно когда-то популярное словосочетание. Особенно оно пользовалось спросом лет, этак, сорок-пятьдесят тому назад. «Через двадцать лет».
Прислушайтесь к разговорам — публичным политическим, экспертным, бытовым... Его нет нигде. Причём, никто его не запрещал. Просто произносить нечего. Политический горизонт — до выборов. Экономический — до следующего транша из Брюсселя. Бытовой — до конца отопительного сезона. Семейный — до того, как ребёнок доучится и уедет.
Двадцать лет назад в этой стране всерьёз обсуждали, какой она будет в 2030 году. Сейчас обсуждают, как пережить зиму. Это и есть смена эпохи — от планирования к выживанию, чтобы не сказать доживанию. Оказывается, страна, которая не строит планов на двадцать лет вперёд, через двадцать лет таковой и не оказывается. Какое неожиданное открытие.
Было — нет — не будет
У этой страны когда-то была форма. Я имею в виду не границы и не флаг. Я имею в виду форму жизни — то, как человек в ней себя планировал. Школа — институт — распределение на завод — квартира от предприятия — дети — пенсия. Можно сейчас всё это ругать и называть «временами проклятой оппукации», право каждого. Но это была,как сейчас принято говорить, «дорожная карта» карта. Понятная любому. По ней можно было идти, можно было от неё отказаться, можно было её ненавидеть — но она существовала. Сейчас такой карты нет. Да не только такой. Никакой нет. Есть набор временных решений — контракт на год, ипотека на пять, ребёнок на лето к бабушке. И никто новую карту рисовать не собирается. Не потому, что не умеют — не для кого. Те, кому могла бы пригодиться карта будущего этой страны, давно смотрят на карты других стран. На географические атласы.
Зайдите в любой рижский квартал, где вы выросли. Постойте на углу. На углу, где была пельменная, теперь точка Bolt с тремя курьерами в одинаковых жилетках. Через дом, где раньше было ателье, теперь акуенная «шаурменная». Дальше, где была классная, знаменитая на весь город пирожковая — мини ломбард. Ещё дальше, где была книжная лавка, — вообще пусто, объявление «сдаётся в аренду» висит третий год.
Можно было бы сказать «эх, какой прекрасный был квартал». Но я не об этом. Я о том, что на месте этих кебабных, «шаурменных» и ломбардов через пять лет будет ничего. Просто ничего. Потому что и на них клиентов уже не хватает. Это не ностальгия по советской пельменной. Это констатация: квартал, в котором закрылась книжная лавка и все её соседи, — это квартал, в котором закончилась жизнь. Открываться там больше нечему.
А ещё из латвийского обихода тихо вышли слова. Целый словарь. «Молодой специалист». «Распределение». «Получил квартиру». «Пошёл по конкурсу». «Записался в очередь». «Молодёжный жилищный кооператив». «Бригада». «Наставник». Перечитываю и понимаю, что для человека до тридцати половина этих слов звучит как латынь — формально вроде понятно, практически бессмысленно. А ведь это был не просто словарь. Это была карта на словах. Если из языка исчезли все слова, описывающие устройство долгой жизни в этой стране, — значит, исчезло и устройство. Язык врать не умеет. Он раньше нас понимает, что закончилось.
Те, кому ничего не обещают
Государство, помимо прочего, — это машина обещаний. Оно говорит своим маленьким гражданам: учись, работай, расти — и тебя ждёт вот это, это и это. С любыми оговорками про очереди, партсобрания и пресловутую идеологию — машина обещаний при Союзе работала. Худо-бедно, но обещала. И выполняла свои обещания чаще, чем не выполняла.
А что сегодняшнее латвийское государство обещает первокласснику, который пошёл в школу 1 сентября? Давайте честно. Не обещает работы по специальности — сам поищет где-нибудь в Европе. А если повезёт, может быть, даже и найдёт. Не обещает квартиры — ипотека на сорок лет в стране, которая через сорок лет, возможно, существовать не будет. Не обещает врача — медицина уже сейчас последняя в Европе, а вскоре от неё останется одна вывеска. Если уже это не произошло. Не обещает пенсии — дыра в Пенсионном фонде такая, что в неё провалятся все, кто моложе сорока. Не обещает страны как таковой — год за годом страна обновляет рекорд минимума рождений за всю историю наблюдений. Сейчас новорожденных раза в три-четыре меньше, чем рождалось в восьмидесятые годы прошлого века.
Те, кто пошёл в первый класс в этом году, закончат школу в стране, население которой будет меньше среднего спального района среднего европейского города.
Что предлагают взамен? Уроки гос. мовы, уроки безопасности, рассказы о том, кто исторический враг. Идентичность вместо будущего. Это не плохо само по себе. Но завтраком из одной идентичности нельзя кормить человека двадцать лет, обещая, что потом будет ужин и все станет зашибись.
Ужина не будет. Ужин уехал в Дублин, в Берлин, в Гронинген. Ребёнок это чувствует. И получается, что восьмилетний мальчик, ткнувший в карту Германии, гораздо реалистичнее смотрит на жизнь, чем всё латвийское министерВство недообразования и Кабмин, вместе взятые.
Развязка
Государство, переставшее обсуждать своё будущее и мечтать о нём, его и не имеет. Это не метафора и не образ — это техническое описание. Если хотите, медицинский факт. Будущее — не явление природы, оно не наступает само. Это то, что страна себе придумывает, формулирует и строит. Латвия эту работу прекратила. И, что важнее, возобновлять не собирается.
Можно гадать, кто виноват — политики, элиты, история, география, погода. Можно сваливать на злых оккупантов, на Брюссель, на Кремль, на собственную лень. Толку ровно ноль. Виноватые всегда найдутся. Но будущее от этого не наступит.
Не слушайте, что они говорят. Смотрите, что они делают. Сносят, переименовывают, запрещают. И что они НЕ делают для тех, кто будет жить после нас. Не делают — ничего. Потому что в этом национально-успешном королевстве кривых зеркал иначе и быть не может.
Страна, которая перестала мечтать, ещё некоторое время просуществует. По привычке. По инерции. Пока есть кому платить за свет. А потом и свет погаснет.
И окажется, что в комнате давно уже никого нет — все тихонько собрались и ушли.
Дискуссия
Еще по теме
Еще по теме
Тени Прибалтики
ПУШКИ, ДОЛГИ И ПЕНСИОНЕРЫ
Как Латвия оплачивает чужое счастье
Товарищ Кац
БАЗОВАЯ ПЕНСИЯ ПО-ЛАТВИЙСКИ
Подождите немного… лет ...дцать
Семен Берг
ЭТО НЕПРАВИЛЬНЫЕ ПЕНСИОНЕРЫ
Уважаем старость выборочно
Jurģis Liepnieks
Publicists
ЛЮДИ ДОЛЖНЫ РАССЧИТЫВАТЬ НА ТО, ЧТО БУДУТ РАБОТАТЬ, ПОКА НЕ УМРУТ
О социальной системе Латвии