ПАРАД БЕЗ НАС :: IMHOclub - Территория особых мнений

Размышления

Сегодня

Товарищ Кац

ПАРАД БЕЗ НАС

Или почему ко мне пришёл дед

Участники дискуссии:

6

15
Последняя реплика:

1 час назад

Сергей Леонидов, Юрий Васильевич Мартинович, Ярослав Александрович Русаков, Михаил Яковлевич Кривицкий, Андрей Батурин, Товарищ Кац

Шалом, дорогие мои. Сегодня без шуток. Совсем. Потому что не до них.

В этом году девятого мая я, как обычно, включил телевизор. Москва, Красная площадь, дождик моросит, лица знакомые и незнакомые. Камера медленно ходит по трибунам — показывает, кто приехал. Сербы, китайцы, кубинцы, индийцы, кто-то из бывших наших. А Израиля — нет. Ни флага, ни посла, ни почётного гостя. Нигде. Будто и не было такой страны на этом празднике никогда.

Я выключил звук и сидел минут двадцать. Просто сидел.

И вот тогда ко мне пришёл дед.

Он не приходил уже давно. Лет, может, тридцать. Последний раз — когда я укладывал чемодан в Риге, перед отъездом. Тогда я с ним мысленно поговорил, попрощался с городом, с могилами, со всем, что оставлял. А потом — Земля Обетованная, дети, внуки, новая жизнь, и он отошёл, отступил, отдалился. Я думал — навсегда.

А он вернулся. Сел напротив — таким, каким я его представлял в детстве, в одесской квартире на Молдаванке, в семьдесят втором, когда я приезжал на каникулы и часами рассматривал его пожелтевшее фото на серванте. Та же жилетка, те же руки на коленях. И молчит.

Но я знаю, почему он молчит. И о чём.

Четыре стакана, прикрытые хлебом

Деда моего звали Лейб. В сорок первом ему было тридцать восемь. У него было трое детей и беременная жена — моя бабушка. Двое старших, мальчики, погибли в Одессе, когда туда пришли румыны. В суматохе стремительно пришедшей войны их не успели эвакуировать. Их выгнали из дома, согнали в гетто, потом куда-то повезли — и всё. Просто всё. Дед в это время уже был на фронте, он не знал. Бабушка с оставшейся дочкой — моей будущей мамой — успела эвакуироваться. Эшелон шёл через Ростов, через Сталинград, через Каспий — в Среднюю Азию. Под Ташкентом бабушку с дочкой и приютили.

Деда я никогда не видел. Он погиб в августе сорок четвёртого, под Яссами, в той самой операции, что вывела из войны Румынию. Тех самых румын, что в сорок первом убили его мальчиков в Одессе. Похоронка дошла осенью, маме было восемнадцать, она жила в эвакуации. Бабушка дожила до девяноста и до конца жизни каждое девятое мая ставила на стол четыре стакана водки, накрытые ломтиками чёрного хлеба. Один — деду. Два — мальчикам. Один — солдатам, которые её саму и мою маму — вытащили из той мясорубки. Просто, всем — солдатам.

Бабушка не знала слова «геноцид». В её время этого слова ещё не было — его придумал поляк Лемкин уже после войны, чтобы как-то назвать то, что случилось с её сыновьями. Но она знала это кожей. Когда людей делят на сорта. Когда одни — люди, а другие — не очень. Когда в одну сторону везут как скот, в другую — как мусор. Она это узнала не из телевизора, а по двум пустым стульям за столом и по похоронке из-под Ясс.

Поэтому — четыре стакана, прикрытые хлебом. Каждый год. Без исключений.

Слово, от которого зазвенел стакан

А теперь — слушайте дальше, дорогие мои. Слушайте внимательно, потому что мне самому страшно.

Восьмого октября две тысячи двадцать третьего года я сидел перед компьютером и читал ленту новостей. И прочёл там фразу, сказанную министром обороны моей нынешней страны. Моей. На которую я поменял Ригу. К которой пятнадцать лет привыкал. Где у меня двое сыновей и четыре внука.

Фраза была такая:

Мы воюем с человекоподобными животными — и действуем соответственно.

Я перечитал три раза. Потом встал и пошёл на кухню пить воду. Руки тряслись.

Понимаете ли вы, что для еврея моего возраста, моего воспитания, моей школы означает формула «человекоподобные животные»? Понимаете ли вы, чьим словарём это сказано? Кто первым в двадцатом веке начал делить людей на сорта именно этими словами? Кто называл моего деда Лейба — Untermensch, недочеловек? Кто называл моих двоюродных дядей, тех мальчиков из одесского гетто, — паразитами и вшами, подлежащими санобработке?

Я поставил стакан, и стакан звенел о подоконник.

Потом я уговорил себя: ну хорошо, это про ХАМАС. Это про террористов седьмого октября. Это в горячке, это эмоции, это пройдёт. А потом было — «в Газе нет невинных мирных жителей». Это уже президент. Потом министр сельского хозяйства предложил устроить там «вторую Накбу». Потом министр культурного наследия предложил сбросить атомную бомбу. Потом восемь депутатов Кнессета подписали письмо: «убивать всех, кто без белого флага».

Восемь депутатов. С печатями. На бланке. В двадцать пятом году.

А ещё раньше, давно, в восемьдесят втором, Менахем Бегин сказал про палестинцев: «звери на двух ногах». А ещё раньше Голда Меир сказала, что палестинцев вообще нет, что это придуманный народ. А я этого не слышал. Не хотел слышать. Я был занят — растил детей, делал карьеру, верил в страну, которая укроет, защитит, не предаст.

Дед сидит напротив и молчит. Лейб мой молчит. И я знаю, о чём.

Вопрос внука

На прошлой неделе ко мне зашёл старший внук. Ему четырнадцать. Хороший мальчик, умный, в школе математику любит, в меня. Зашёл попить чай, поговорить. И между прочим спросил:

— Сабá, а правда, что наши там убивают детей?

Я молчал. Долго молчал. А он смотрит на меня и ждёт ответа. Потому что я для него — старший. Я для него — тот, кто должен объяснить, как мир устроен, кто прав, кто виноват, что хорошо, что плохо. И что я ему скажу? Что нет? Что соврал интернет? Что соврали ООН, Международный суд, израильские же газеты, его же собственные глаза? Что соврали — а я знаю правду, и правда удобная?

Или скажу: да, внук. Убивают. Десятки, если не сотни тысяч. И детей — тысячи. И врачей. И журналистов. И стариков в очереди за хлебом. И что делать с этим знанием тебе, четырнадцатилетнему, я не знаю. Я сам не знаю.

Я выбрал третье. Я сказал:

Знаешь, внучек. Я тебе вот что скажу. У меня был дед. Твой пра-пра-. Его звали Лейб. Он погиб, чтобы таких слов, как сейчас говорят с трибуны Кнессета, никогда больше не звучало. Ни о ком. Ни о евреях, ни о палестинцах, ни о русских, ни о немцах. Ни о ком. Понимаешь?

Он кивнул и ушёл. А я остался.

А что, если оно всегда таким было?

И теперь — самое страшное. То, ради чего я этот текст и пишу. То, что я в себе семьдесят пять лет проворачивал и проворачиваю.

А что, если оно не превратилось? Что, если оно всегда таким было — а я просто не хотел видеть?

Что, если те, кто стрелял в безоружных в Дейр-Ясине в сорок восьмом, и те, кто стирал деревни в шестьдесят седьмом, и те, кто давил людей в Сабре и Шатиле в восемьдесят втором, — это была не «отдельная страница», не «крайности», не «эксцесс исполнителя», а оно само?
А я, выросший на Светлове и Слуцком, на «Бабьем Яре» Евтушенко, на «Тяжёлом песке» Рыбакова, — я приехал сюда с готовой картинкой. С образом страны-убежища, страны-сироты, страны-памяти. И долгие годы жил внутри этой картинки, не позволяя себе её нарушить.

Может быть, моя бабушка с её четырьмя стаканами была мудрее меня. Она ведь никогда не звала меня уезжать сюда. Никогда. Она говорила: «Внучек, человек везде человек, и сволочь везде сволочь». За это знание заплачено сполна.

Я тогда смеялся. Думал — старушечьи разговоры.

Пятый стакан

Дед мой Лейб всё сидит напротив. И я наконец задаю ему вопрос, который должен задать.

— Дед, прости меня. Я приехал жить в страну, которая делит людей на сорта. В страну, которая дружит с теми, кто чтит Бандеру — а Бандера убивал твоего двоюродного брата под Львовом, я это знаю с детства. В страну, которая воюет против внуков тех русских солдат, которые спасли мою мать в Одессе и довезли её до Ташкента. Я этого не выбирал, дед. Я этого не хотел. Я просто хотел, чтобы дети жили в безопасности. А получилось — вот так.

Он молчит. Лейб мой всегда молчит. Он погиб тридцативосьмилетним, у него нет слов взрослого старика, он не умеет меня утешать.

Но я знаю, что он бы сказал. Он бы сказал то же, что сказала бабушка:

— Внучек. Человек везде человек. И сволочь везде сволочь. Ты приехал сюда не к евреям и не к арабам. Ты приехал к людям. А люди оказались — такие. Не вини себя за то, что не разглядел их сразу. Винить себя надо за другое — за то, что молчишь сейчас. Когда уже видно всё. Когда уже стыдно.

И тогда я делаю то единственное, что могу. Достаю из буфета бутылку. Наливаю четыре стакана. Прикрываю их ломтиками чёрного хлеба. Один — деду Лейбу. Два — тем мальчикам из одесского гетто. Один — всем солдатам, всем без разбора, которые в сорок пятом дошли до Берлина, чтобы слова «человекоподобные животные» больше никогда не звучали с государственных трибун.

А пятый стакан, дед, — прости меня — я наливаю тем палестинским детям и их родителям, которых сегодня нет. Тысячам, десяткам или сотням тысяч, которых убили мы. Наша страна. И накрываю его ломтиком хлеба тоже.

Потому что человек везде человек. Ты сам меня этому учил.