Ну вот и все — это последняя история про Муню. Не наша в том вина, а каприз нашей героини, которой вдруг все так надоело, что решила она из мира меркантильной суеты переселиться в мир иной, в мир трудов и вдохновенья. Но прежде чем напомнить вам, где этот мир, расскажу, чем был вызван переезд.
 
А вызван он был тем, что не ужилась Муня с другом моим Языковым, увы. Ну что за дела?! И ведь не первый уже случай, когда мои друзья-подруги, замечательные сами по себе, не могут перенести тесных уз Гименея. И все это от сильной самодостаточности каждого по отдельности и неумения, или нежелания, поискать компромиссов. Увы и еще раз — увы...
 
Прилетела Мунька в Ригу, и смотреть на нее было жалко, как жалко смотреть на курицу, в дождливую погоду попавшую под танк. И не то чтобы внешности в ней не было никакой, какая-то была, но как будто принадлежащая не ей, а женщине, мягко говоря, повзрослевшей лет на десять. И в глазах тоска стояла бабья, затянутая ряской отчаяния. Пришлось девушку ни один день лечить всеми доступными средствами, включая народные и всякие прочие...
 
В общем, день на седьмой-десятый отошла Муня, приободрилась, внешность в прежнее состояние привела, перышками тряхнула и молвила:
 
— Все, улетаю.
— Куда?
— В Калифорнию.
 
Ну слава Богу, подумал было я.
 
— Нет, ты подумал неправильно. С Языковым кончено, и навсегда. Он замечательный, но ему нужна не я. Есть миллион баб, готовых ежедневно умирать от счастья, живя на вилле у моря, с прислугой, шофером и мужем, никуда из дому не уходящим, а целый день сидящим у компьютера, мужем умным, немногословным и при этом сексуально полноценным на 101 процент... Я лечу проститься и оформить кое-какие бумаги.
 
— А потом?
 
Мунька улыбнулась так, как умела только она. Помните улыбку Моны Лизы? Так у Моны Муни она еще загадочней.
 
— А потом — на запад!
— Куда это? К западу от вас океан.
— А я на тот берег.
— Неужто в Японию?
 
Мунька со значением кивнула и как кошка прикрыла глаза. Пока она их не открыла, я успею рассказать, с чего это ее в Японию потянуло.

   
Как-то раз поведал я ей фрагмент из своей жизни, точнее из самого ее начала. Родиться мне довелось на острове Сахалине, куда война, будь она проклята, занесла моих родителей, где они и познакомились, за что той войне небольшое спасибо. Жили мы на окраине городка, в ветхом домишке, который принадлежал японке, муж которой погиб, а потому бедствовали они вдвоем с дочерью лет двенадцати. Они в одной комнате, мы в другой.
 
Со временем как-то пообвыкли, притерлись, женщины по очереди топили кухонную плиту, знаками обучая друг друга премудростям приготовления немудреной пищи, а девочка стала моей нянькой. Когда мать с отцом уходили на службу, нянька баюкала меня, пела длинные и нежные японские песни, смысла которых я не понимал, но само звучание их запало в душу навсегда...
 
Темной октябрьской ночью в дом пришли наши автоматчики и увели японок с собой, не дав взять ничего, погрузили бедолаг в студебеккер, перегрузили на баржу и выгрузили на японском острове Хоккайдо. Мама рассказывала, что на пороге старшая японка обернулась и низко-низко поклонилась ей, и мама в ответ отвесила низкий поклон — как у наших народов принято. А няня моя заплакала, но беззвучно и без гримасы — как умеют плакать только японки.
 

 
Лет через тридцать, будучи на Курилах, на острове Кунашире, я долго вглядывался в высокие берега Хоккайдо, но никого там, естественно, не разглядел. Тихо прощения у няни попросил...
 
Вот. Эту историю я и рассказал как-то Муне. И сильно удивился тому, что и она вдруг заплакала, да точь-в-точь как та японская девчонка — слезы горошком катятся, а лицо неживое, как у скульптуры. А потом Мунька слезы вытерла, высморкалась и сказала коротко: найдем. Сказала один раз, но так, что я поверил, и никогда уже той веры не терял.
 
   
— И надолго ты в Японию?
— Пока твою няню не найду. Как ваш городок назывался?
— Тойохара — так у меня в метрике написано.
— Тойохара, Тойохара... Однако, с такой метрикой можешь японское гражданство просить.
— Не, не дадут. Там печать страшная — НКВД... Да, но одного названия города для поисков маловато.
— Мне хватит.
— Ну а потом куда?
— А потом в Китай.
— А туда зачем?
— Там Шаолинь.
— Ясно... А потом, конечно, в Тибет?
— И все-то ты помнишь, — похвалила меня Мунька и стала даставать сигареты. Пока она их достанет, расскажу-ка я вам про Тибет.
 
   
Года три тому назад сидел я на площади славного городка Остров, что неподалеку от нас, в Псковской области. Сидеть на площади не очень уютно, но зато вся жизнь городка как на ладони, к тому ж именно тут пиво наливали. Пиво хорошее, из Питера. Наблюдая из-под навеса течение жизни, я как всегда не заметил главного.
 
— Привет, — раздалось рядом, и передо мной выросла Мунька.
 
Присела и рассказала, что, приехав в Пушкинские Горы, обнаружила там только Языкова, который как заведенный все кидал и кидал свой спиннинг. От спиннингиста узнала, что я махнул в Остров, родню навестить. Поскучала, поскучала, села в автобус, и вот она тут.
 
— Ну, показывай, где Рерих жил.
 
Рерих в Острове не жил, а только приезжал на лето к деду, купцу Калашникову, чей большой каменный дом стоял у самой реки. После войны, будь она неладна, от дома осталась только четверть. Муня постояла возле неказистых останков, потом прошла к реке, посмотрела на воду, на небо и стала один за другим задавать себе вопросы:
 
— Это река Великая? Почему это она везде течет с юга на север, и только в Острове — с востока на запад? И почему она названа Великой? А почему церковь поставлена прямо посреди реки, на острове? И зачем это именно сюда приезжала Елена Ган, она же Блаватская? И чего это они с Рерихом потом так в Тибет рвались? Стоя здесь, ты ничего не ощущаешь?
 
Я ничего не ощущал, кроме того, что вторая кружка пива была явно лишней. Мунька вздохнула:
 
— В буддистской традиции остров — это убежище духа в материальном мире... Да, надо бы съездить в Тибет.
 
   
Вот. Достала Мунька сигареты, прикурила и повторила:
 
— Значит, все ты помнишь, все ты про меня знаешь...
— Да уж, помню и знаю... Не знаю только, где ты после Тибета, наконец, остановишься.
— А ты напрягись.
 
И опять посмотрела, да как-то так, что мне и напрягаться не пришлось, сразу понял:
 
— В Пушкинских Горах. Так?
— Угу.
— И где же там жить будешь?
 
Мунька усмехнулась:
 
— А говоришь, что все про меня помнишь и знаешь... Куплю дом. Сколько за ту избушку в Березове, где Довлатов жил, просили?
— Шестьдесят тысяч. Долларов.
— Вот ее и куплю.
 
 
 

 
 
— А работать где будешь?
— Я теперь лет эдак шестьсот могу не работать... Обидно, однако.
— Чего ж тут обидного?
— Так ведь жизнь кончится раньше, чем деньги... Это я пошутила. Неудачно, извини... Приедешь — милости прошу в гости. Живи — сколько захочешь. Может ту, свою встретишь...
 
Мунька сверкнула глазками, тут же их опустила и снова полезла в сумочку. Пока она прикуривает, расскажу-ка вам, кого это она имела в виду.
 
   
Было это давно, лет 20 назад, в Тригорском. Была ранняя, теплая еще осень, дети только-только в школу пошли, а потому в Заповеднике было безлюдно. В усадьбу Осиповых-Вульф заходить не стал: там знакомые экскурсоводы, распросы, чай-баранки, и, как правило, все это надолго. Пошел сразу в парк. Парк был красив и тих. Я шел неспешным «писательским» шагом, часто останавливаясь и подолгу разглядывая каждый новый пейзаж. Курил и брел дальше. В голове тоже было пусто, а оттого легко и ясно. Вышел к берегу Сороти у дальнего угла парка... И тут неведомо что толкнуло меня спуститься к самой речке.
 
В те годы там, спрятавшись за кустами, стояла простая деревенская лавочка (потом ее не стало), о которой я тогда, впрочем, и не подозревал. Так вот, на той лавочке сидели двое — молодая женщина и ее маленькая дочка. Между ними стоял термос, они пили чай. У меня, наверное, был растерянный вид, они подумали, что я, зная про эту лавочку, хотел на ней посидеть, поэтому женщина подвинулась, освобождая мне место. И я сел. «Хотите чаю?» — спросила она. Я вообще-то хотел покурить, но согласился на чай, который она налила мне в бумажный (тогда в ходу были еще такие) стаканчик. И вот когда она наливала я ее рассмотрел...
 
Теперь могу с уверенностью сказать, что красивее женщины за свою жизнь не видел. Красота ее переполняла, все пропорции лица и тела были совершенными, все жесты изящными, да настолько, что ими хотелось любоваться бесконечно, голос был чуть низковатым, но очень мелодичным, а речь простой, но удивительно правильной. Я бы сказал — литературной, но не скажу, потому что сомневаюсь, хороша ли такая речь. Есть еще такое понятие — женственность, тоже хрен его знает, что это такое, но та женщина была предельно женственной. Одежда... вот одежду не запомнил, только что-то светлое, но не брюки, поскольку я, каюсь, разглядел и ноги — они были совершенны. Разговора тоже не помню — что-то на околопушкинскую тему — но он был таким добрым и естественным, будто мы знали друг друга с детства...
 

 
Самое удивительное произошло дальше. Мои внезапные знакомые собрали вещички и попрощались. А я остался, намереваясь спокойно покурить в одиночестве. Два-три раза затянулся и вдруг отчетливо понял, что если я эту женщину не узнаю ближе, то что-то очень важное в жизни потеряю. Потушил сигарету и быстро поднялся наверх. Но сколько ни всматривался в разбегающиеся аллеи, женщины с девочкой нигде не было видно. Я сбегал за один поворот, сбегал за другой, добежал до усадьбы, крутя головой туда-сюда, но так их и не нашел. При этом не мог понять, как они могли так быстро исчезнуть. Cловно сквозь землю провалились — эта фраза стала стучать в голове, и стучала, и стучала!
 
Думая, что догоню их на спуске с Тригорского холма, поспешил вниз, но аж до самых Пушкинских Гор вообще никого не встретил. Силы меня покинули, не помню, как до дому добрался. К ночи поднялась температура, и я дня три провалялся в жару, перепугав хозяйку.
 
Не буду скрывать: с тех пор, каждый раз бывая в Пушкинских Горах, я все надеялся, что эта нечаянная встреча повторится. Но, нет, не суждено было.
 
Об этой истории я как-то рассказал Муне. При этом мне показалось, что она рассказ пропустила мимо ушей. А тут вдруг, ни с того, ни с сего, взяла и вспомнила...
 
   
На другой день Мунька улетела в свою Калифорнию. И не было от нее никаких вестей с пол года, наверное. Мне к этому не привыкать, потому смиренно ждал. И дождался, пришел-таки эмейл, в котором был attach, а в нем фотография. Там на лавочке под раскидистыми цветущими ветвями (сакуры, наверное) сидела Муня, а рядом с ней пожилая японка. Обе в кимоно. И хотя ни в самом е-мейле, ни на фото никаких поясняющих слов написано не было, сердце мое вразнобой заплюхалось и вязкий ком в горле застрял.
 
И понял я, расстрогавшись, что нам с ее дедом, старым Шмерлем в этой жизни сильно повезло: мы оба по утрам слышим птичек за окном. Потому как в душах у нас тихо. А тихо там во многом оттого, что мы умеем ждать, и нам есть кого: ему — любимую внучку, которую он с детства и по сей день зовет Муней, а мне... ну а мне — очень хорошего друга, которого я всегда звал только Наташей.
 
The End