Ояр давно мечтал о «жигуленке» и при каждом удобном случае проклинал растянувшуюся на годы очередь — в начале 70-х легковушки в Магадан завозили с «материка» крайне редко.

Разделяя, в принципе, негодование приятеля, я все-таки не понимал, чем «Жигули» лучше «Москвича» 403-й модели, который исправно служил ему уже много лет. Эта неуклюжая на вид машинка с приподнятым шасси была все-таки каким-никаким внедорожником, на ней хотя бы по грибы на 13-й километр можно было сгонять или на рыбалку, а куда на Колыме повезут тебя «Жигули»? Разве что на 56-й километр, в аэропорт, по единственной в области бетонке.

Впрочем, и «Москвич» Ояра большую часть своей жизни провел в гараже, поскольку в Магадане его хозяин бывал крайне редко. Работая оператором местного телевидения, он мотался по Колыме и Чукотке на самолетах и вертолетах, вездеходах и собачьих упряжках, снимая на кинопленку сюжеты про доблестный труд горняков-золотодобытчиков, чукотских оленеводов и морских зверобоев-эскимосов.
 
А жена Ояра, Бирута, главный режиссер нашей телестудии, считала, что нормальному магаданцу машина вообще не нужна.
 
— Подумай, лапинька, Магадан — город небольшой, за час пешком обойти можно.  
 
Тем не менее именно Бирута возила нас на пикнички в тайгу, на рыбалку или по грибы-ягоды. Все такие вылазки неизменно сопровождались выпивками, а Ояр подшофе за руль никогда не садился.
 

1971 год. Я в то время служил репортером в областной газете, и маршруты наших командировок пересекались довольно часто. В одной из них мы и познакомились, а сблизили нас, в первую очередь, воспоминания о Латвии. Тогда я узнал, каким ветром занесло этих латышей на Колыму. В 60-е годы оба они работали на Латвийском телевидении, между ними возник роман. Ояр был холост, а Бирута — замужем за каким-то высокопоставленным партийным чиновником. Тайное стало явным, разразился грандиозный скандал, который стоил влюбленной парочке карьеры. С телевидения их выгнали с «волчьим билетом». К счастью, Магаданскому ТВ требовались квалифицированные работники, а на происки рижских властей здешним руководителям было наплевать. Вызов был оформлен моментально. Уже через несколько дней после прилета новые сотрудники Магаданской телестудии получили ключи от двушки на улице Берзиня, 7. Вот и вся история.
 
За полтора десятилетия на Колыме наши отпуска не совпали ни разу. И всякий раз, возвращаясь «с материка», мы привозили друг другу чисто латвийские гостинцы: рижский бальзам (в те времена настоящий, а не нынешний фальсификат!), латвийскую водочку «Кристалл» и, конечно же, копченую салаку — тоже настоящую, а не сегодняшнюю подделку. Пир стоял горой!
 
Кстати, именно Бирута и Ояр привезли в 1972 году из Риги в Магадан нашу дочь, которая первое время жила там у дедушки с бабушкой на Фрича Гайля (ныне Алберта) и ходила в первый класс 10-й школы. Боже, как давно это было...
 
Ояр был парень видный. Ростом под два метра, поджарый, широкий в плечах, обладавший недюжиной физической силой и ослепительной улыбкой, он пользовался расположением многих молодых сотрудниц Магаданского телерадиокомитета. Бирута, конечно, ревновала мужа, и, следует признать, не безосновательно. Впрочем, это уже дела давно минувших дней...
 
Так вот, по-моему, осенью 1982 года наконец сбылась мечта моего друга — он стал обладателем новенькой «Лады», «жигуленка» в экспортном исполнении. Я в то время ушел из журналистики — сменил должность собкора дальневосточной, «морской» радистанции «Тихий океан» на каюту первого помощника капитана производственного рефрежиратора, то есть плавбазы «Гуцул» объединения «Магаданрыбпром». На берегу доводилось бывать урывками. Судите сами: пять месяцев — с 31 декабря по май — минтаевая путина, затем — лов нерестовой сельди, летом — лососевая путина, следом, в сентябре-октябре — жирная сельдь и вновь минтай. Такой вот замкнутый круг.
 

Кажется, в декабре Ояр получил скорбную телеграмму из Смилтене: скоропостижно скончалась его мама. На похороны он не успевал при любом раскладе — декабрь на Колыме месяц самый студеный, зашкаливает порой за минус 60, в атмосфере вымерзает кислород, все окутано черным туманом. В самом Магадане такой лютой стужи не бывает, ниже 45 градусов мороза спиртовый столбик термомоментра не опускается. Но это время диких пург, метелей — погода не летная.
 
Тем не менее мои друзья решили вернуться в родную Латвию. Но как это осуществить? Автомобильных дорог из Магадана на большую землю нет, «жигуленок» в самолет на погрузишь. Не оставлять же его в Магадане!
 
Наша флотилия как раз готовилась к минтаевой путине. Уже не помню, с какой целью по пути в район лова — к западному побережью Камчатского полуострова — нам приспичило зайти в порт Находка. Но этот крюк был нам с Ояром на руку, и мы решились на авантюру.
 
Рыбный порт Магадана расположен в Марчеканской бухте. Мой «Гуцул», вмерзший в лед посреди бухты, днем и ночью принимал грузы, обспечивавшие длительное автономное плавание и производство. В том числе гофтару — ящики из гофрированного картона емкостью 32 кг — в них мы будем складывать ошкеренный минтай и отправлять в морозильные трюмы.
 
Поздно ночью по льду Марчеканской бухты Ояр подъехал на своем «жигуленке» к «Гуцулу», крановщики за пару пузырей водки подняли его на корму судна, а матросы звалили эту жестянку гофтарой. Попробуй откопай.
 
Сложнее обстояло дело с Ояром. При выходе в нейтральные воды судно тщательно проверяется погранцами и таможенниками. Для меня до сих пор остается загадкой, как этот двухметровый латыш умудрился поместиться в рундуке моей каюты. Слава Богу, проверяющие рундук не досматривали.
 
Переход из Магадана в Находку в сопровождении ледокола занимает около пяти суток. Бирута тем временем, дождавшись затишья, все-таки вылетела во Владивосток, а оттуда электричкой добралась до Находки. Там выгрузка «жигуленка» и преодоление охраняемой проходной порта стоили Ояру уже куда дороже. К счастью, все обошлось.
 
И отправились Бирута и Ояр на своем новеньком «жигуленке» в небывалый автопробег: Находка — Смилтене. Через всю огромную страну, собственно говоря — в неизвестность. От Находки до Смилтене 11 тысяч километров. И доехали!
 
Будь у Ояра или Бируты коммерческая жилка, они могли бы неплохо заработать — такой автопробег послужил бы лучшей рекламой для ВАЗа. Но ничего подобного моим друзьям в голову не приходило. Возвратившись в мае мз рейса, я обнаружил несколько открыток, которые мои друзья послали мне из мест стоянки на этом невообразимом пути. Автопробег был не прост, но все сообщения из кемпингов, попутных сел и городков особенно в Забайкайле дышали оптимизмом. Всюду их встречали и привечали с радушием. А вот в Зауралье, на Урале и далее до самой Москвы — сплошные заводские трубы, гибнущая природа...

 
В 1984 году мы с женой переехали из Магадана в Латвию. Я навещал моих друзей дважды — первый раз в конце 80-х, вторично уже после «песенной» революции. Так называемая «перестройка» поначалу вскружила моему приятелю голову: ну как же — рыночные отношения, свобода предпринимательства, кооперативное движение. И организовал Ояр в своем городке частный фотосалон. Первый мой приезд в Смилтене как раз совпал с организационной стадией этой затеи. Было лето, та прекрасная пора, когда затяжные дожди сменяются солнечными днями, еще хранящими прохладу недавний ливней. Мы сидели в саду, окружавшем аккуратный домик с мезонином, доставшийся Ояру в наследство от мамы, вспоминали наши северные приключения. Меня забавляло совпадение: как я уже говорил, в Магадане мои друзья проживали по адресу — улица Берзиня, 7. Домик с мезонином в Смилтене был расположен на улице Берзу, 7...
 
Бирута, как некогда в Магадане, хлопотала у стола. 
 
— Лапинька, попробуй эту курицу — Ояр сам коптил...
 
Затея с фотосалоном с треском провалилась — местные, а может быть, и залетные братки, нанятые могущественными конкурентами, разгромили малое предприятие моего приятеля. Это совпало со кончиной Бируты — коварная, таившаяся долгие годы болезнь нанесла ей смертельный удар...
 
Второй и последний раз я побывал в Смилтене в начале 90-х. Посуровевший и заметно постаревший Ояр еще храбрился — зарабатывал на жизнь, вкалывая в бригаде строителей, возводивших коттеджи и виллы для новых хозяев жизни. Мы за бутылкой долго спорили по поводу произошедших перемен и к общему выводу так и не пришли. Больше я не видел моего колымского друга. Какое-то время перезванивались, затем и звонки прекратились. Вспоминаю горькие слова покойной Визмы Белшевицы: «Саша, когда ты жил в Магадане, мы виделись куда чаще, чем теперь, когда ты живешь в Латвии...» Да, время — более загадочная материя, чем пространство. Любое пространство можно так или иначе преодолеть, время — нет.

 
Не знаю, жив ли сейчас Ояр. Все-таки он лет на десять старше меня, если жив — ему уже за восемьдесят. Вспоминаю стихи Арвида Скалбе из его книги, которую перевел еще в конце 80-х. Она так и не была опубликована — русский стал не в чести.
 
На холодных руинах, в безлюдье кромешном
Не гнездятся и аисты — дети раздолья.
Снова шапок в прихожей окажется меньше,
Больше стульев свободных в невеселом застолье.
Наши прежние распри не сушат нам горло.
Наши боги давно лишены поклоненья.
Но я вижу воочию — время не стерло
Роковое клеймо с моего поколенья.
Пусть историк уныло разводит руками —
Мы у смерти тогда не просили отсрочки
И в начале пути исчезали полками.
А теперь вот уходим поодиночке.