АТЛАНТ РАСПРАВИЛ ПЛЕЧИ И ОТРАСТИЛ ЖИВОТ :: IMHOclub

ФИЛОСОФИЯ

Сегодня

Елена Мельникова-Григорьева

Доктор семиотики, специалист по знаковым системам

АТЛАНТ РАСПРАВИЛ ПЛЕЧИ И ОТРАСТИЛ ЖИВОТ

Или Сверхчеловек в зеркале последних времен

Участники дискуссии:

2

2
Последняя реплика:

1 час назад

Сергей Леонидов, Ярослав Александрович Русаков

От титанизма к сверхпотреблению.

1. Инфляция титанизма: от Монблана к болоту

Всякая большая идея, попадая в жернова массового позитивистского сознания, претерпевает пошлую демократизацию. Этот процесс можно назвать инфляцией титанизма. Ницшеанский Сверхчеловек, который у автора «Заратустры» явлен как трагический, аристократический прорыв одиночки сквозь боль, экзистенциальный ужас и радикальное самопреодоление, в эпоху победившего либерального позитивизма подвергся тотальной утилизации. Он возвышался Монбланом над стадами филистеров, но в итоге сама вершина Монблана была растащена на сувениры и щебень для мощения пригородных дорог.

Этот культурный герой укоренен в европейской традиции и хорошо знаком русским со времен тургеневского нигилиста Базарова. Заявляя, что «природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник», Базаров еще предполагал личное, деятельное, пускай и разрушительное, усилие. Он был готов к труду и к трагическому финалу. Современный же обыватель, инфицированный «сверхчеловеческим комплексом», совершил качественный скачок вниз. Идея Сверхчеловека эволюционировала не ввысь, а вширь, превратившись в массовую ментальную франшизу.

Право на абсолютный эгоцентризм, на статус «непонятого гения» и «избранного субъекта» получил каждый позитивист, не приложив к этому ни малейшего духовного или интеллектуального усилия. Случилось страшное: презирающий филистеров сам неизбежно стал сверхфилистером. Его титанизм — это титанизм претензии, его уникальность — это рыночный продукт, а его обособленность от «стада» — это высшая, рафинированная форма сверхпотребления.

2. Механика «буффало» и культура отмены

Когда до каждого рядового потребителя доходит эхо идеи о том, что всё вокруг — лишь инертное стадо, не способное оценить его внутренний блеск, социальная ткань начинает рваться. Формируется субъект, абсолютно уверенный в том, что окружающий мир, история и другие люди — это не суверенные сущности, а элементы сферы услуг, обязанные бесперебойно обслуживать и подтверждать его «самоблестящесть».

Если же реальность сопротивляется, если Другой заявляет о своей автономии и не желает служить зеркалом для чужого эго, включается механика отмены. Культура отмены в своей первооснове есть не что иное, как отмена культуры, в первую очередь культуры общения. В семиотическом понимании культура — это всегда пространство диалога, обмена кодами, признания смыслового сопротивления среды и конечно уважение к мыслящему инако собеседнику. Культура отмены, напротив, стремится к тотальному монологизму. Это капризное требование аннигилировать чужой текст, стереть его из пространства видимости, а для начала — просто игнорировать как значимый фактор.

Когда субъект убирает из своего поля зрения всё, что ему неприятно или непонятно, он неизбежно мельчает. Это закон — сужается кругозор, ограничиваются и когнитивные возможности. Сверхчеловек, лишенный масштабного сопротивления среды, деградирует до размеров политического или интеллектуального насекомого. В современной Европе, родине позитивизма, мы наблюдаем парадоксальное зрелище: агрессивное стадо сверхчеловеков, каждому из которых глубоко наплевать на всех, кроме себя. И когда такой Макрон-микрон попадает во власть, его интересы остаются исключительно своекорыстными, даже если он подчиняется еще более своекорыстной сверх-структуре. Такая селекция в управление неизбежно предполагает коррупцию, то есть извлечение личной сверх-выгоды из коллективного усилия и труда.

3. Кучкование индивидуалистов и внешняя управляемость

Этот тотальный эгоцентризм оборачивается также гносеологической катастрофой. Неспособные понять нужды, логику и проблемы других людей, «сверхфилистеры» совершают грубейшие ошибки на каждом шагу. Весь мир вокруг них превращается в сплошную ловушку непонимания, поскольку они оперируют лишь собственными галлюцинациями и проекциями.

Вместо обещанной Ницше свободы и автономии духа, эти измельчавшие титаны сталкиваются с глубинным, животным страхом перед реальной сложностью бытия. Этот страх заставляет их совершать обратное движение — они начинают слипаться в кучки, образуя герметичные информационные пузыри, а по сути — квазирелигиозные секты самолюбования и взаимного самооправдания по совершенно произвольным, случайным признакам. Это могут быть закрытые сообщества по психоанализу, группы специфического политического активизма или клубы по совместному подпиливанию ногтей.

Так замыкается этот круг:

[Идея Сверхчеловека] → [Массовая инфляция эго] → [Агрессивная отмена Другого]

↓

[Внешнее управление] ← [Слипание в секты от страха] ← [Ловушка непонимания среды]

Мы получаем либеральное стадо индивидуалистов. Парадокс в том, что эта атомизация и уход в мелкие «секты» ведут не просто к ментальной неадекватности практикующих, но к их абсолютной внешней управляемости. Каждую такую группку, замкнутую на своем специфическом маркере идентичности, чрезвычайно легко взять под контроль. Достаточно изучить принцип их кучкования — их внутренний код, их общие страхи и триггеры — и направить этот закрытый субстрат в нужное русло, либо при необходимости просто его запретить. «Сверхчеловек» оборачивается идеальным биоматериалом для манипуляций.

4. Выход из тупика: Семиотическое шутовство и Асимметричный диалог

Как преодолеть этот кризис? Как разомкнуть эту систему взаимного самолюбования, пока она окончательно не стерилизовала культуру? Лекарство должно лежать в плоскости восстановления метаболизма смыслов:

— Принудительный асимметричный диалог. Выход из секты самолюбования лежит через столкновение с тем, что Ю. М. Лотман называл «не-я». Субъекта необходимо выталкивать из его стерильного пузыря в зону смыслового сопротивления — туда, где говорят на другом языке и мыслят в иной логике. Нужно реабилитировать понимание, что ценность собеседника заключается в его непохожести, а не в его готовности поддакивать.

— Реконструкция вместо отмены. Позитивистское высокомерие, уверенное в том, что мир можно исчислить и подчинить через набор правильных лозунгов (улик), должно капитулировать перед необходимостью понимания. Культурное спасение сегодня — это навык реконструкции чужого смысла. Тот, кто способен реконструировать логику оппонента, физически не сможет слипнуться в кучку сопливого самооправдания.

— Семиотическое шутовство. Главное уязвимое место этих либеральных сект — их тотальная, свирепая серьезность. Это «верование без улыбки», которое Эко и Лотман определяли как саму суть дьявольского высокомерия духа. Они панически боятся иронии. Карнавализация их догм, здоровый и глубокий смех лишают сверхфилистера его ложного Монблана, обнажая банального испуганного обывателя. Ирония принципиально не помещается в бинарную логику запретов и отмен.

Сберечь культуру сегодня — значит отказаться от роли слепого библиотекаря Хорхе, охраняющего стерильность своего кампуса, и принять роль исследователя Вильгельма Баскервильского из романа Умберто Эко: идти в лабиринт не для того, чтобы в нем спрятаться, а для того, чтобы генерировать новые, непредсказуемые смыслы, возвращая человеку его право на ошибку, на сложность и на трагическую глубину.